Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Методы работы Третьего отделения – слежка и провокации – противоречили представлениям просвещенных подданных о критериях правильного управления, основанных на ясных принципах и рациональных объяснениях[477]. Яркая фигура российского просвещения, поэт В. А. Жуковский наиболее откровенно сформулировал в своем дневнике невозможность согласиться с тем, что глава политической полиции стал истиной в последней инстанции для российского государя. Страницам дневника Жуковский доверил все свое бессилие перед неосуществимостью надежды донести до царя смысл своего несогласия с ним «по совести» в этом вопросе. Известный поэт и искусный царедворец, обласканный двумя поколениями императорской семьи в первой половине XIX века, Жуковский имел репутацию глубоко верующего и добродетельного человека. Долгое время он считал, что такой статус позволял ему обращаться к царской милости там, где произошла явная несправедливость. Таковой Жуковский посчитал, в частности, историю заочно осужденного по делу декабристов Н. И. Тургенева[478].

Член Союза благоденствия, Тургенев непосредственно в восстании на Сенатской площади не участвовал, поскольку находился в то время в Англии. Однако он был призван к суду, в свое отсутствие осужден и приговорен к высшей мере наказания. Преступление Тургенева состояло в том, что он «был деятельным членом тайного общества, участвовал в учреждении, восстановлении, совещаниях и распространении оного привлечением других, равно участвовал в умысле ввести республиканское правление»[479].

Жуковский подал Николаю подробную записку, в которой обосновывал, что обвинение Тургенева было пристрастным и потому суд над ним не соответствовал своему назначению:

Суд должен быть беспристрастен. Его предмет не обвинение и не оправдание, а одна правда. …Объяснение вины или объяснение невинности должны быть равно для суда святы, ибо в том и в другом может заключаться правда[480].

Поэт настаивал на том, что судимый заочно Н. И. Тургенев не имел никакой возможности оправдать себя. Более того, его обвинили за разговоры, объявив их умыслом, а умысел как таковой не мог осуждаться, потому что суду должны подлежать только действия. Надо сказать, что с формальной точки зрения заочное обвинение было законным по нормам действовавшего тогда права, и доказательства вины Тургенева были собраны следствием из признаний других арестованных[481]. Но вот обвинение Верховного уголовного суда в пристрастности и нежелании отыскать «правду» было серьезным. Жуковский в записке Николаю призывал того судить Тургенева поверх решения Верховного уголовного суда, санкционированного императором.

Не получив никакого ответа на записку, Жуковский с волнением предстал перед императором на аудиенции 1 апреля 1830 года. Ей предшествовало охлаждение между ними, связанное, как думал поэт, с интригами против него литературных врагов. Однако в ходе аудиенции выяснилось, что раздражение государя было вызвано именно тем, что, будучи воспитателем наследника, Жуковский позволял себе высказывать вышеописанное мнение о невиновности осужденного Николая Тургенева. Позиция Жуковского спровоцировала доносы на поэта, в которых его объявляли главой враждебной престолу «партии». Даже не собственноручная записка поэта, а доносы, связанные с ней, больше всего скомпрометировали Жуковского в глазах монарха.

На аудиенции Жуковский, почти так же, как и уехавший Тургенев, не мог вставить и слова в свое оправдание и должен был только выслушивать обвинения в свой адрес. Назвав произошедшее «головомойкой», поэт на страницах дневника компенсировал невозможность отвечать царю и подробно изложил суть своего несогласия с государем[482]. Во-первых, Жуковский твердо выступал против самой возможности осуждения за разговоры. Здесь он разделял горькую иронию, с которой сам Тургенев изложил суть обвинения против себя в одной из своих оправдательных записок:

Николай Тургенев приговорен к смертной казни за то, что он был лично знаком с некоторыми обвиняемыми, разговаривал с ними о самых обыкновенных вопросах философии или политических вопросах, мечтал, если хотите, о преобразовании Суда и Народного образования, но находил осуществление их невозможным и торжественно от них отказался[483].