Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

В списках стало распространяться другое стихотворение Хомякова, в котором он обличал контраст высокой миссии России и гнетущих ее пороков:

В судах черна неправдой чернойИ игом рабства клеймена;Безбожной лести, лжи тлетворной,И лени мертвой и позорной,И всякой мерзости полна!

Поэт требовал, чтобы Россия до вступления в благородный бой исцелила свою совесть:

Молись молитвою смиреннойИ раны совести растленнойЕлеем плача исцели![503] (Курсив мой. – Т. Б.)

Обвинения Хомякова в адрес совести России вызвали негодование и протесты публики. Его друг славянофил И. В. Киреевский в письме А. И. Кошелеву от 1 июня 1854 года сокрушался, что Хомякова, который «один изо всех Поэтов всегда хвалил Россию, теперь призвали к Графу Закревскому и по предписанию 3-го отделения взяли с него расписку о том, что он никому не будет сообщать своих сочинений прежде чем их утвердит Ценсура – это все за то, что он сказал, что у нас нет правды в Судах»[504].

Думается, в установлении цензурного запрета сыграла роль не только критика суда, но и то потенциально опасное свободолюбивое направление, которое будил Хомяков, обращаясь к совести и религиозному чувству как к коллективному сознанию своих сограждан. Это был важный новый публичный призыв к коллективному этическому воображению и действию. Он кардинально отличался от посланий, адресованных императору, которые мы рассматривали раньше. Хомяков публично обращался к России, у которой есть «моральное лицо», ощущаемое совестью каждого русского, особенно в бессовестных проявлениях обыденной жизни.

В проповедях Вине рафинированные славянофилы увидели современный европейский образец страстного и популярного разговора о вере, о моральных ориентирах, важнейшим из которых называлась совесть. В той проповеди Вине, которую Аксаков выбрал для перевода, именно совести отводилась очень важная роль. О ней Вине писал как о наивысшей из четырех форм «человеческой веры». В его иерархии веры сначала шло воображение, потом разум и чувство, а венчала все совесть. Эти четыре пути человеческой веры для Вине – дороги, которыми человек стремился самостоятельно и самонадеянно узнать Бога, что могло воображаться как очередное достижение прогресса. Суть проповеди была в развенчании этой попытки. Как раз совесть должна была продемонстрировать невозможность самооправдания и «самоспасения»:

Она (совесть. – Т. Б.) доказала нам, что для соединения с Богом необходимы два условия, которых ни она, ни способности наши и ничто, что в нас, – дать нам не в силах: прощение и возрождение. Если человек возмечтает сам собою совершить дело своего спасения, то прежде всего нужно, чтоб он сам себя простил, и потом, чтобы сам возродился; прежде всего нужно, чтоб он изгладил в себе, до последнего, все следы своих прошлых грехов, т. е., чтоб он сделал то, что есть, как бы небывшим[505].

Описав потребность совести в покаянии и прощении, Вине настаивал на том, что попытки человека простить себя самого и спастись обречены. Он сравнивал подобные попытки с тем, как преступник сам бы себя прощал. Легитимно ли такое прощение? Нет, только любовь Бога, которой должен покориться человек, может принести ему прощение. Но тут Вине делал важную оговорку: эта любовь стала доступна людям благодаря подвижничеству простых рыбаков – учеников Христа. Их совесть сыграла важную роль в том, что мир услышал их проповедь и «признал Того, которого так тщетно и тревожно искал он в течение трех тысяч лет».

Таким образом, согласно Вине, апостольское безусловное служение, основанное на самоотречении и покорности Христу, распространило правильную веру. Именно в ней, следуя за апостолами, нужно искать спасения, когда самонадеянные и опасные мечты о способностях человека изменить мир завладевают умами современников.