Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Как видим, и Жуковский, и Тургенев были обеспокоены «достоинством» царской власти, которое в их представлении было связано с достоинством подданных и защищалось «общим мнением». Именно «общее мнение» является выражением дарованной Богом человеческой воли, которая должна быть защищена гарантиями личной безопасности. И существует оно благодаря тому, что моральный суд вершится просвещенными людьми публично. Жуковский с Тургеневым подчеркивали, что если монархи признавали торжество законного порядка, то они уже не могли высказываться о своем превосходстве над другими людьми и благе произвола. Указывая на необходимое ограничение произвола общественным мнением, Жуковский и Тургенев исходили из программы Просвещения, которую Радищев емко изложил в своем «Путешествии…», «подтибрив» ее у Канта:

Если свободно всякому мыслить, и мысли свои объявлять всем безпрекословно, то естественно, что все, что будет придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истина не затмится. Не дерзнут правители народов удалиться от стези правды… Возтрепещет судия, подписывая неправедный приговор, и его раздерет. …Убоятся все злые строгого взора истины[487].

По мнению Жуковского, старомодные идеи уже не могли высказываться в просвещенном обществе. Они должны были, словами Радищева, «убояться строгого взора истины», открытой каждому, сотворенному по образу и подобию Божию[488]. Руководствуясь примером британских свобод общественного мнения, просвещенные подданные российских монархов первой половины XIX века вслед за Кантом и Радищевым требовали права свободно высказывать истину по «долгу совести». Они чувствовали справедливое негодование, когда император указывал им на неуместность их суждений, потому что считали это право неподвластным монаршей воле. Так, за одиннадцать лет до «головомойки», полученной Жуковским от Николая, Карамзин уже смел говорить Александру:

Я не боюсь ничего, мы оба равны перед Богом. То, что я сказал Вам, я сказал бы Вашему отцу… Государь, я презираю скороспелых либералистов: я люблю лишь ту свободу, которой никакой тиран не в силах у меня отнять…[489]

Как видим, для Карамзина было очень важно подчеркнуть, что он говорит только по требованию совести. Право на моральный суд не требует никакой санкции императора, оно является частью той самой свободы, которую Бог дал всем и в которой все равны. Более того, Карамзин подчеркивал, что говорит от своего имени, а не от лица какой-либо партии, понимаемой тогда как группа лиц, действующих для удовлетворения какого-то интереса.

В случае с Жуковским мы видим тот же нюанс: доносчики обвиняли его в принадлежности к враждебной партии без необходимых доказательств, чем вызвали его крайнее возмущение. Доносы и слежка охранителей общественной нравственности из Третьего отделения были нацелены на то, чтобы дискредитировать саму возможность искреннего независимого этического суждения просвещенных подданных. Им вменялась связь с враждебной партией, служба чужому интересу. Как мы видели на примере Аксакова во второй главе, последнее слово в этической критике окружающего мира и в вопросах нравственности должно было оставаться за монархом. «Головомойка» Жуковского еще раз подтверждала, что самых просвещенных подданных всегда могли одернуть, обвинив в том, что их радение «по долгу совести» на самом деле является корыстным расчетом вредной партии. Действительно, с конца XVIII века таких неугодных критиков можно было уничижительно причислить к «фанатикам», цели которых неясны и опасны, потому что служат мировому заговору.

Просвещенческая повестка, несмотря на сформировавшиеся после кровавых революций подозрения в отношении универсалистских теорий, оставалась основой представлений образованных людей. Однако с начала XIX века в предполагаемом балансе ума и совести современного просвещенного человека, который мы видели в дневнике Жуковского, стал намечаться перевес совести. Кровь революций компрометировала разум и рациональное в человеке и ставила вопрос об иррациональном. «Божественный инстинкт» совести снова стал волновать образованную публику, наполняя понимание совести новыми смыслами и ожиданиями. Когда и в связи с чем это произошло?

Совесть как универсальное противоядие от революционных страстей