Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Важно подчеркнуть, что истина для Жуковского должна была соответствовать понятиям своего времени, а не только вневременному голосу совести. Поэт указывал на необходимость просвещения ума, которое бы дополнило способность души выносить этическое суждение о плохом и хорошем. То есть рациональное, современное знание должно было сочетаться с природной способностью, осознаваемой в религиозных понятиях.

Но сами по себе рациональное и духовное стремления не гарантировали приближения к истине, потому что для этого нужна была воля именно к бескорыстной истине. Напротив, наличие определенного пристрастного интереса в вопросах истины сводило на нет сам процесс ее уяснения. Государственный интерес обвинителя должен был уравновешиваться интересами защиты обвиняемого. Поэтому справедливость процесса выяснения истины требовала, чтобы обвиняемый имел право защищаться и приводить факты в свое оправдание. Постепенно просвещающиеся умы станут способны взвешенно оценивать аргументы обвинения и защиты и рационально выносить справедливые судебные решения.

Тургенев развивал ту же линию защиты, отраженную в четырех оправдательных записках, написанных им в 1826–1830 годах[485]. Как показал В. В. Пугачев, политический эмигрант опасался выдачи в Россию и, готовясь вступить в брак, особенно стремился защитить свою репутацию порядочного человека, несправедливо обвиненного и приговоренного пристрастными следователями. Интересно, что в отличие от Жуковского, который говорил на эту тему либо с монархом, либо с самим собой, Тургенев понимал, что его оправдательные записки будут читаться широкой аудиторией, и пытался использовать аргументы, которые были бы приняты как его европейскими знакомыми, так и российскими обвинителями. Нужно оговориться, что при этом все его адресаты принадлежали к общей европейской культурной среде. Тем интереснее, как Тургенев расставлял акценты, подчеркивая, что такое пристрастное и неправомерное обвинение противоречит современным представлениям о сути правосудия.

Он указывал, что единственным критерием истинности доказательств вины для следствия могут быть признания подозреваемых и документы, написанные ими собственноручно. Так как ни того, ни другого в отношении его самого в деле не было, то приговор не может быть признан справедливым даже по формальным критериям самого следствия. Уточним, что представление о пристрастности суда над декабристами было популярно в Европе, на что указывал Николаю и его брат Константин из Варшавы. Жуковский в своей записке развивал этот внешний осуждающий взгляд на формально законный приговор Верховного уголовного суда, тем самым позиционируя себя в качестве просвещенного советника императора. Однако подобные действия вызвали лишь «головомойку», четко обозначившую Жуковскому его место – место придворного поэта, который легко может оказаться в опале.

Живший в Европе Тургенев осознавал себя уже тем просвещенным гражданином, для которого неограниченная власть царя была неприемлема как противоречащая христианским догматам. Исследовавший защиту Тургенева В. В. Пугачев обратил внимание на интересную рукопись, в которой декабрист сформулировал ответ на вопрос, почему абсолютная царская власть должна быть ограничена конституционными пределами. Примечательно, что размышления Тургенева были созвучны с мнением Жуковского о несовременности николаевской самоуверенности в своем праве на истину, которое, по сути, у него похищали небескорыстные доносчики и чиновники, которым эти доносы попадали в руки.

Тургенев прямо писал, что «богохульно надменные» высказывания Людовика XIV о том, что «цари составляют какую-то особенную часть рода человеческого, Богом избранную и поставленную над владычеством над людьми», – невозможный анахронизм[486]. Утверждать подобное публично, по мнению Тургенева, в современных условиях уже невозможно, даже если некоторые цари продолжают так думать или «желают, чтобы так думали их народы». Такое вознесение царя над другими людьми противоречит постулату о том, что все люди созданы небесным отцом по его образу и подобию. И богоустановленный порядок предполагает для государств «постоянные законы», а для человека – дар воли. Постоянство законов и свобода воли подданных невозможны там, где царь, якобы не ограниченный в своей власти, находится на самом деле под властью «рабского усердия своих приближенных». Это несовместимо с истинным достоинством царя и противоречит целям порядка, которые есть «цели бытия (или, как обыкновенно говорят, для блага народа)». Общее направление мыслей Тургенева и Жуковского было схожим: религиозные постулаты требуют гарантий безопасности подданных от произвола. Правосудие должно обеспечивать справедливое восстановление порядка, что невозможно без разумных пределов царской власти.