Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Каждый вечер после службы для растущего числа беженцев двое мужчин уединяются в хижине под керосиновой лампой, свисающей с балки крыши. На деревянных стенах нет ничего, кроме потускневшей иконы с изображением святого Ксенофонта, его жены Марии и двух сыновей, которых они потеряли во время кораблекрушения, но благодаря божественному чуду обрели вновь. Икона расположена на маленькой полочке, а перед ней стоит стеклянная чаша с горящим фитилем, плавающим в масле, дым от которого омрачает лица святого и его семьи. Священник и дьякон пьют сливовое вино и играют в нарды, слизывая кусочки дурманящего меда, смешанного с лауданумом, который продавали им в маленьких глиняных горшочках горные пастухи. По капельке отравленный мед приносит радостное настроение, маленькими ложечками – видения и бред, а большими – делирий и смерть. Священник ограничивается крошечными капельками, дьякон – маленькой ложечкой. Забыта злая холера, охватившая поселения мусульманских беженцев в двадцати километрах выше по реке. Забыта растущая орда беженцев, пожирающая провизию, которую еженедельно отправляет на мулах епископ Трапезунда. Забыты нестерпимая жара, жуки и крысы, мор, обвивающий своими костлявыми пальцами шеи старых и слабых людей.

Вместе с мешками продуктов епископ присылает газеты, иногда недельной или двухнедельной давности, которые доносят до этой забытой окраины империи красоты достопримечательностей и проблемы далекой столицы. В Константинополе выступает мадемуазель Котопули – Сара Бернар греческой сцены. Отец Андреас читает, что по средам ее труппа дает специальные утренники для дам. Османские дамы, их незамужние дочери и свита могут приходить в Театр Варьете в вуалях и сбрасывать их в ложах, демонстрируя парижские платья.

– Ла Котопули будет в Константинополе целый месяц, – говорит священник дьякону, как будто предлагая посетить спектакль. Он смотрит на дату в газете. – В прошлую среду она играла в «Царе Эдипе», – говорит он. – В четверг – в «Трех поцелуях», а в эти выходные – в «Довольно, мадам премьер-министр!». – Он откладывает газету и смотрит на дьякона. – Мы, греки, дали свет миру!

– Да, но мир забрал этот свет и оставил нас во тьме, – бормочет дьякон.

Отец Андреас смотрит на него, затем снова берет в руки газету. В столице назревают неприятности. Возможно, не только назревают, думает он. Султан, насколько он может судить, находится в осаде в своем собственном дворце. Это невероятно. Правитель империи, простирающейся от Болгарии до Месопотамии, от средиземноморских арабских земель до священной Мекки и далее, не имеет ничего, кроме своего гарема в качестве щита! Как понимает священник, в стране происходит революция. Мятежники прекратили все поставки во дворец. Голодная гвардия Его Величества бежала вместе со всеми слугами. Газеты не приводят деталей, да и сама новость их будто не особо беспокоит. Помимо культурных новостей из столицы, главный материал посвящен убийству франко-египетской дамы на турецком пароходе. Мадам Клавдия Бей найдена мертвой в своей каюте, ее жемчуга украдены. «Убийство в открытом море» – гласит заголовок. Отец Андреас, сузив глаза, с интересом читает сенсационную статью. Но настораживает, что газеты обходят стороной реально важную историю.

– Только послушай, – говорит он дьякону. – Это письмо издателю от Его Императорского Высочества принца Бурханеддина, – он прочищает горло и меняет тон, подражая молодому османцу королевских кровей. – «Я прошу вас, господин, опровергнуть все слухи о моей персоне, в том числе и слух о том, что я присоединился к революционным силам, осаждающим дворец моего отца». Что ты на это скажешь?

– Я скажу, что принц присоединился к революционерам.

Священник принимает замечание дьякона за неожиданное остроумие, но, подняв глаза от газеты, видит его вытянутое, лишенное юмора лицо.

– Сыновья против отцов, отцы против сыновей. В духе времен, – говорит отец Андреас. – А мы находимся в ужасном положении. Ты, я, бедные люди, находящиеся под нашей опекой, империя, провинции. Мы не можем двинуться к побережью целой армией беженцев. На всех перевалах стоит стража, нас всех перестреляют на месте. А холера идет вниз по реке и настигнет нас, если казармы станут еще грязнее. Мы не можем уйти и не можем остаться.

Дьякон окунает свою ложку в горшочек с медом и слизывает с нее золотистый яд.

– Позади нас горы, которые не перейти, впереди свирепое море, – говорит он.

Отец Андреас тоже облизывает свою ложку с медом и угрюмо кивает. По мере того, как сладкий яд просачивается в их вены, двое мужчин в духовном сане начинают игру в нарды, бросая кости со все большим остервенением, пока дьякон не теряет способность играть.

– Вместе с припасами я получил интересное письмо, – говорит священник. – Я думал о нем весь день. Предложение, которое может сделать свирепое море куда спокойнее.

– А, – говорит дьякон, как будто он вспомнил что-то, что хотел сказать, но затем умолкает, давая священнику договорить.

– Это можно назвать предложением о браке.

Дьякон улыбается и начинает хихикать.