Купленная невеста. Стань наложницей или умри

За часовней мужчины из казармы и новоприбывшие из деревень сидят у костра и жарят кофейные зерна на широком жестяном блюде. Горячие зерна потрескивают на обжигающем олове, а Костис пересыпает обжаренные зерна из сковороды в каменную чашу, где круглым камнем разбивает их в мелкий порошок. Отец Андреас и дьякон слишком больны, чтобы выйти из своей хижины и поприветствовать гостей, пришедших, как и каждый год, отметить День святого Георгия в заброшенной часовне этого святого. Мужчины общаются между собой на простом татарском и отрывочном греческом языках. И, хотя они улыбаются и похлопывают друг друга по спине, неясно, насколько каждый из них понимает собеседника. Язык, на котором говорят жители деревни, примитивен и дик, это смесь полузабытого древнегреческого, татарского и местного турецкого. Их речь омертвляет все, к чему прикасается, превращая Деву Марию, Иисуса и даже самого Бога в «это» – просто предмет – что является величайшим богохульством.

– Мы должны уйти отсюда – munda, munda! – Костис обращается к жителям деревни, громко повторяя татарское слово «здесь», а затем медленно произносит его по-туркменски, на случай если они, возможно, знают это слово.

Деревенские активно кивают, и Костис с тревогой смотрит на них.

– Нам надо идти вверх по реке? Вниз? Куда? Kaida, kaida? – спрашивает он.

Старейшина деревни, худой и подвижный человек с белыми космами, выбивающимися из-под шапки и тюрбана, отвечает быстрым потоком древних слов, из которых Костис и другие мужчины из казармы понимают только «город», «Черное море», «есть» и «русские». Разговаривать с этими людьми – все равно что бурить скважину в воде. Их язык также отказался от всех временных форм: в нем нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Костис удивляется, как эти люди могут общаться на таком бедном языке, который похож на скелет без плоти. Когда-то давно эти горы были Колхидой, куда Ясон пришел за Медеей и золотым руном. Вероятно, руно было спрятано где-то поблизости. Вдоль великой реки, протекающей мимо казарм, выстраивались дворцы Медеи, их залы и висячие сады теперь лежат в грудах древних обломков и мусора. В те времена в реке было столько золотых чешуек и самородков, что руно, опущенное в нее, становилось золотым. Эти деревенские жители в кричащих костюмах, со зверями, украшенными гирляндами – дикие потомки Медеи.

– Конец! – говорит старейшина, когда видит, что мужчины из бараков озадачены его словами. – Конец, конец! – он указывает на все вокруг, ободряюще улыбаясь, и жители гор смеются и ладонями бьют себя по бедрам.

Из хижины выходит отец Андреас, бледный и осунувшийся. Его черная, доходящая до щиколоток ряса развевается на бедрах. Он попытался разбудить дьякона, который после ночи сливового вина и безумного меда, кажется, погрузился в ядовитый сон и лежит, вытянувшись на своей койке. Священник вдруг вспоминает о письме турка и о денежном предложении, которое могло бы спасти его и всех отчаявшихся людей в бараке. Он с ужасом смотрит на изможденных женщин, ожидающих его у входа в часовню. Одну из двух коз, которых привели жители деревни, он тащит к столбу у входа, напротив мозаики с изображением Святого Георгия и змия. Турецкие пастухи выкололи святому глаза: не по злобе мусульман, как уверяет беженцев священник, а в страхе перед строгим взглядом святого. Голова змия, инкрустированная зелеными и позолоченными камнями, безропотно лежит у ног святого. Его большие и послушные, как у коровы, глаза остались нетронутыми. Перед ним на коленях молится освобожденная Георгием из пасти змия юная монахиня, одетая в струящиеся одежды византийской принцессы. Мимо поверженного чудовища каскадом струится журчащая вода из голубых и бирюзовых камней. Рядом с мозаикой находится пустая ниша шириной с дверь, поднимающаяся от пола до потолка. Стена внутри ниши желтовато-серого цвета, перед ней – искореженная железная решетка. Веками в нише хранилась лопатка чудовища высотой в три человеческих роста, выкопанная со склона, ведущего к реке. Но лет двадцать назад, во время одной из пограничных войн, офицер вырвал железную решетку, совершив страшное святотатство, и переправил священную кость через реку в качестве военного трофея.

Отец Андреас подходит к привязанному козлу и со спины ножом перерезает животному горло. Женщины собираются вокруг и смотрят, как кровь растекается багровыми пятнами.

– Kundar! – говорит Эльпида, видя, как в крови на неровной земле вырисовываются очертания копья святого. Она поднимает голову, видит пустые лица деревенских женщин и взмахивает рукой в воздухе над головой, словно бросает копье.

– Pudari! – кричит Гераклея, увидев ногу, и застает Эльпиду врасплох. Эльпида смотрит на Гераклею и медленно кивает.