Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Со двора заходит болезненного вида, но странно красивая молодая женщина, ненамного старше Марии. Она ставит кофейник на большое пламя фарфоровой лампы. Не обращая внимания на Марию, возится возле лампы, ожидая, пока закипит вода. Она держится в стороне от других женщин. Лампа покрыта красивой голубой глазурью, а на ее основании толстыми греческими буквами с простотой детского письма написаны слова на диком едва понятном греческом языке: «Patirim pou esti sto ayera» – «Отец мой, который в воздухе», «Pou na elthi i Vassilia ss» – «О, если бы пришло Царство Твое». На пестах, ступах и полированных металлических кувшинах, стоящих на полу вдоль стен, также выбиты греческие буквы. Греческие буквы есть везде, но в основном это странные и имеющие мало общего с греческим фразы, пришедшие с востока от границы. Руки смуглой молодой женщины быстро и нервно двигаются, бросают в воду крупный порошок черного кофе и размешивают его длинной похожей на кость палкой. Она подходит к Марии и наливает в один из кубков еще немного кофе. Будущая невеста смотрит ей в глаза – яркие, почти неестественно голубые. Это цвет сглаза. Мария отворачивается, как и другие женщины.

В дальнем конце комнаты, в той ее части, которая вырублена в горе, есть небольшой альков с каменным алтарем. В центре его стоит необычайно большая икона Богородицы. Ее худой желтый лик смотрит в комнату неумолимыми глазами. Младенца Иисуса нет, что очень удивляет Марию, ведь она знает, что Богородица никогда не должна появляться без него. Она загадочно указывает на ягненка, который неподвижно стоит перед тремя большими колосьями пшеницы, написанными сияющим золотом. Икона кажется древней, возможно, еще с тех времен, когда друнгарии служили римским правителям Византии, но золотые колосья пшеницы будто свеженаписанные, еще блестящие и влажные. Если бы Мария встала на колени перед Богородицей и поцеловала икону, пшеница позолотила бы ее губы. Вдоль передней части алтаря в стаканах с желтоватым от копоти маслом плавают мерцающие фитили, рядом стоят чаши с зерном и неочищенными оливками. По обе стороны от иконы стоят два больших молочно-белых камня, почти одинаковых по форме и круглых, как страусиные яйца.

Смуглая женщина подходит к алтарю, кланяется иконе, ставит рядом с чашей кубок с кофе, один раз хлопает в ладоши и что-то бормочет.

– Жена! Еще кофе! – раздается из-за ковровой перегородки голос старейшины, и, к удивлению Марии, молодая женщина кланяется в сторону перегородки и отвечает:

– Да, господин.

Мария смотрит на морщинистую старуху, которую представили как жену старейшины, и вдруг задается вопросом: «Кто она и кто остальные женщины?» Старуха обращалась к каждой из них как к «сестре», но, глядя на них сейчас, Мария понимает, что разница в возрасте слишком велика, чтобы они могли быть сестрами. Ей вдруг приходит в голову мысль, что все они могут быть женами старейшины. Не женился ли старец, подобно пророку Лоту, на своих дочерях и внучках? Мысль страшная и пугающая.

Смуглая молодая женщина закрывает лицо платком, ставит на поднос большой серебряный фужер и рюмки в металлических держателях, несет поднос к ковровой перегородке, где становится на колени, слегка отодвигает одну из вешалок в сторону и, отводя глаза, проталкивает поднос по полу в мужскую часть комнаты.

Глава 23

Караван отправится в путь после утренней службы священника, которая пройдет у сгоревшей часовни на краю деревни. Прошлой зимой от небрежно брошенной свечи загорелись деревянные решетки часовни. Огонь уничтожил старинные иконы перед алтарем, но другие иконы, развешанные на стенах, сельчане успели вынести. Теперь они хранятся в амбаре рядом с домом старейшины. Их серебро и золото потемнело от дыма и копоти. На каждую литургию родственники старейшины торжественным крестным ходом приносят их к развалинам часовни.