Купленная невеста. Стань наложницей или умри

– Это святая Ирина, – отвечает он, снова смотря на нее с удивлением, но одновременно испытав облегчение, что она не заинтересовалась историей танцующей монахини. – Она была царевной Пенелопой. Церковь нарекла ее святой Ириной, но деревенские все еще называют ее святой Пенелопой. Когда она стала христианкой, то пронеслась по дворцу своего отца, разбив все его статуи и бросив драгоценности толпе крестьян, собравшихся перед дворцом.

Он смотрит в сторону перевала, виднеющегося в горах впереди, чувствуя нарастающую тревогу.

– Что будет с Литой, отец Андреас? – внезапно спрашивает Мария, удивленная собственной смелостью.

Он смотрит на нее, и она снова опускает зонтик, чтобы он не видел ее лица.

– Оттуда мы увидим Черное море, – мрачно говорит он, указывая на перевал.

Вдруг раздается стук копыт, и навстречу им из-за поворота дороги галопом несется группа солдат. Охранники турка быстро опускают винтовки и склоняют головы. Солдаты везут пленника – бледного мужчину со светлыми волосами, который сидит, сгорбившись, на черной лошади. На нем рваные штаны и испачканная рубашка, воротник которой нелепо торчит. Вокруг его туловища намотаны тяжелые цепи со звеньями толщиной в палец. Это кажется излишней предосторожностью, ведь его руки так крепко прикованы к попоне седла, что он не может сидеть прямо. Когда всадники приближаются, пленник жалким, высоким голосом выкрикивает какое-то иностранное слово. Турок машет солдатам рукой, но те грубо отстраняют его с дороги и проезжают по бурьяну на краю луга. Блондин снова выкрикивает то же слово, на этот раз в адрес священника. Когда они проезжают мимо Марии, солдат, сидящий за блондином, поворачивает голову и смотрит на нее. У девушки перехватывает дыхание от страха. Куда его везут солдаты, ведь единственное поселение, расположенное выше по дороге – это деревня друнгариев? Турок явно рассержен тем, что солдаты обделили его вниманием.

– Это не армянский повстанец! – говорит турок, откидываясь в седле и бросая в сторону священника многозначительный взгляд.

– Определенно нет, – отвечает отец Андреас, потрясенный тем, что мужчина в отчаянии выбрал именно его, чтобы взмолиться о помощи. Очевидно, христианин, кричащий мольбы христианскому священнику. Но что мог сделать священник? Закон есть закон, и служителю Бога не стоит вмешиваться.

– Я бы сказал, что он англичанин, – предположил священник. – Может, немец?

– То, что он кричал, не было похоже на немецкий. Да и на русский. Хотя это мог быть один из тех русских офицеров из-за границы.

– Думаю, ему понадобится соборование еще до конца дня, – мрачно говорит священник. Стук копыт утихает вдали, и снова слышно лишь пение птиц и шум текущей воды.

– У этих людей три лица, – говорит турок.

– У кого? – спрашивает священник.

– У этих ваших друнгариев. Они показывают мне мусульманское лицо, вам – христианское, а на деле они неверные язычники.

– Нет, нет, они христиане! – говорит отец Андреас, радуясь, что турок не втягивает его в опасную дискуссию о султанских солдатах и, возможно, склоняет его к тому, что он, как грек и преданный гражданин Османской империи, не должен говорить. – Они христиане, просто у них странные обычаи.

– У старейшины больше жен, чем у любого знатного турка! – турок откидывается в седле и смотрит на священника. – Сколько? Пять, шесть? Он сказал мне, что у него четыре жены и две наложницы, но что он официально женат на них всех, – турок смеется. – Официально. Наверно, женился в этой их сгоревшей церкви. А знаете, почему у его лучших мулов отрублены хвосты?

Отец Андреас смотрит на турка пустыми глазами. Он не заметил никаких мулов с отрубленными хвостами.

– Эти мулы принадлежали брату старейшины, – продолжает турок. – Он сам мне сказал. Хвосты им отрубили, чтобы показать, что животные в трауре. Я удивлен, что ваша церковь позволяет такое.

– Некоторые животные расстраиваются, когда их хозяева умирают, – говорит священник, понимая, что он говорит глупости невпопад.

– Брата старейшины похоронили сидя, – добавляет турок. – Вместе с его любимой лошадью! Что вы на это скажете?

Отец Андреас качает головой, потрясенный тем, что турок, проведя в деревне всего одну ночь, узнал об этих нехристианских обрядах, в то время как он, неоднократно бывавший здесь на протяжении многих лет для совершения литургии и объяснения Евангелия, ничего о них не знает. Друнгарии должны быть прощены за свои странности, считает он. Их предки были грубыми воинами, дикими ранними христианами, которые в годы правления первых христианских императоров Византии истребляли язычников этих земель и брали их женщин в священный брак. Тысячу лет они жили здесь в невежестве и изоляции, их христианские обряды растворялись с каждым поколением, пока церковники из Трапезунда с кнутами и мушкетами не заставили их войти в реку, чтобы принять повторное крещение, истребив всех, кто не склонил головы перед Христом. Турок поворачивается к отцу Андреасу, ожидая, что тот что-то скажет, но священник улыбается ему и отводит взгляд.

<p>Глава 25</p>