Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Караван проезжает мимо обшарпанной мечети с минаретом. Кирпичные стены его сильно побиты, как будто мечеть была в осаде. Перед жестяными мисками в ряд сидят нищие, рядом с ними стоит старушка и поет пронзительным детским голосом. Слова звучат для Марии как татарско-турецкие: «Ты солнце, ты луна, ты свет света, ты душа жизни, ты фонари, горящие в моей груди, о мой любимый, о мой Мухаммед!» Старуха в трансе раскачивается взад-вперед. Мария с ужасом думает о том, что она, наверно, одержима. На каждом куплете старуха поднимает руки к глазам и плотно закрывает их, отгораживаясь от дождя и суматохи, затем снова опускает руки и закрывает лицо хиджабом, а нищие барабанят длинные припевы. Мария вслушивается в красивые слова. Понять простой турецкий язык этих восточных улиц, так похожий на кавказский татарский, гораздо легче, чем разбирать официальный язык, на котором говорят турок и священник.

Турок дает горсть монет одному из стражников каравана, тот спешит через дорогу и, согнувшись, бежит вдоль ряда нищих, кладя в каждую миску по монете. Нищие ритмично кивают в знак благодарности, а женщина продолжает свою пронзительную песню: «Надо мной взошла луна, затмившая все остальные луны! Такой красоты, как твоя, я никогда не видела! Никогда, о лик лучезарного восторга!»

<p>Глава 27</p>

Марию продают на следующий день. Сделка совершается в большом кабинете с видом на таможенные навесы и причалы порта. Чиновник с оливковым цветом лица сидит за длинным столом красного дерева, покрытым аккуратными стопками бумаги и рядами чернильниц с разноцветными чернилами, рядом с каждой из которых, замечает Мария, лежат по две ручки, железные наконечники которых направлены в сторону чиновника в идеальной симметрии. На деревянном подносе, поставленном параллельно точеным дорическим колоннам, сложена стопка газет, настолько гладких, что кажется, будто их тщательно прогладили утюгом, чтобы убрать все складки. Малиновая феска чиновника сидит под необычным углом, а несколько прядей блестящих черных волос аккуратно зачесаны вперед и уложены на лбу.

Девушка стоит в глубине комнаты, ее лицо закрыто платком. Она знает, что встреча касается ее, но не может уследить за элегантной речью мужчин. Турок и священник сидят напротив чиновника, потягивая сладкий кофе, и в качестве вежливой преамбулы к завершению ее продажи обсуждают политическую ситуацию в империи, стараясь не высказывать никаких мнений, которые могли бы показаться слишком спорными. Они говорят о волнениях в Константинополе, и чиновник сообщает, что, по его сведениям, на улицах идут бои, а полки маршируют к султанскому дворцу. Что должны подумать люди?

– Вчера вечером мы получили телеграмму из Константинополя, – серьезно говорит чиновник. – По всей видимости, были новые стычки между верными султану полками, которыми командует сын великого визиря, и революционерами, разбившими лагерь перед зданием парламента. Сын великого визиря, представляете? А потом в сегодняшних газетах пишут, что сын визиря последние две недели скрывается в Афинах, – он щелкает языком и качает головой. – Это все чепуха. Кому верить? Поездка в Константинополь в наши дни может быть трудным делом, а скоро и вовсе станет невозможной, – говорит он, бросая взгляд на турка.

– Все уже готово, – прохладным тоном отвечает турок. – Нет причин для беспокойства.

Государственный чиновник берет в руки полученную из столицы телеграмму, смотрит на турка и читает:

– «Военный министр и министр юстиции в своей карете направлялись во дворец султана, когда были остановлены на Галатском мосту, захваченном мятежниками. Солдат приказал Назым-паше отдать револьвер. Паша отказался, тогда солдат застрелил его и ранил военного министра», – чиновник поднимает глаза и видит потрясенное лицо отца Андреаса, который шокирован этим известием так же, как и дорогостоящей многословностью телеграммы. Должно быть, она стоила не менее девяноста пиастров[10]. Чиновник продолжает: – «Среди других жертв был эмир Мехмет Арслан, депутат от Латакии, которого солдаты закололи штыком у здания парламента, приняв его за Хусейна Кахид-бея, редактора газеты “Танин”».

– Должно быть, многие были убиты, – говорит турок, очевидно, нисколько не тронутый услышанным.

– Сто три человека, – с вызовом отвечает чиновник, указывая на телеграмму. – И это по официальным данным. По неофициальным – кто знает? – он тянется к подносу с газетами, берет одну, осторожно разворачивает ее, и свет отражается в рубиновых перстнях на его пальцах. – Послушайте еще вот это, – говорит он, качая головой, и начинает читать тоном муллы на проповеди.