Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Мария наблюдала за длинными предисловиями к ее продаже через узкую щель паранджи. Турок настоял на том, чтобы она была строго завуалирована: после того как он и священник поставят печати на документах о продаже, она официально перейдет в его ведение, а он не имеет права появляться на людях с женщиной, чье лицо и тело непокрыто. Паранджа – желанная ширма, за которой Мария может спрятаться, хотя тяжелая коричнево-черная ткань, закрывающая рот, горяча от ее дыхания. Мария не чувствует себя так скованно и неловко, как если бы она стояла перед этими людьми в одной косынке, но ей хочется пить, и она хотела бы выйти во двор, где наверняка есть колодец. Хотя мужчины потягивают кофе, а на подносе рядом с их чашками стоят маленькие стаканчики с водой, ей ничего не предложили. Она больше не пытается следить за тем, о чем говорят мужчины. Понятно, что они говорили о смертях и убийствах в большом городе, куда ей предстоит отправиться. Она смотрит на пряди волос чиновника, на его выдающийся нос, похожий на клюв, и представляет, как он сидит на краю стола и клюет семечки. До двери всего несколько шагов. Наверное, надо было вернуться с Литой, когда у нее была возможность, думает Мария. Теперь уже слишком поздно. Она больше никогда не увидит ни мать, ни отца. Но такова судьба всех невест, которых отправляют в дальние деревни к женихам или которым повезло выйти замуж за человека в городе. Она смотрит на дверь. Если бы только вошел отец и увел ее, срывая паранджу, сердясь на то, что она выдает себя за мусульманку, его рука схватила бы ее за запястье: мою дочь не выдадут замуж в большой город, она поедет со мной, я отвезу ее в Афины. Он бы обнимал и прижимал ее к себе, как раньше, пока ее женственность не стала мешать его ласкам. По матери она тоже скучает, но по-другому. Ей как-то необъяснимо не хватает ее присутствия. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы находиться с матерью в одном доме, даже если не в одной комнате, даже если они не разговаривают, что часто продолжалось целыми днями. Она чувствует, как печаль ядом струится по ее венам.

За спиной у чиновника большое окно, в которое виден линкор в гавани, нацеливший свои пушки ему в затылок. Дождь закончился, и корабль блестит на солнце. Маленькие фигурки в шлемах маршируют по палубе. Как будто башни замка рухнули в море и чудом остались на плаву, а над опрокинутыми валами копошатся воины с мечами из татарских эпосов – «золотые мужи с золотыми мечами, сверкающими на золотом солнце». Черная Мельпо рассказывала, что в горах есть барды, которые умеют так хорошо петь эпосы, что воины из древних песен появляются в небе в доспехах и на конях, слушатели убегают, когда орда галопом несется из облаков, а барда приходится хватать и выводить из транса. Мария слышит, как чиновник произносит altin – татарское слово, означающее «золото». Должно быть, по-турецки это слово звучит так же. Священник и турок поворачиваются и смотрят на нее.

Документ о продаже Марии написан османской скорописью. Священник и турок соглашаются с формулировками, и чиновник отправляет своего секретаря сделать две рукописные копии. Они продолжают обсуждать плачевное состояние империи и армянскую проблему, и священник рассказывает историю о том, как легендарному армянскому принцу Хамаму отрубили руки и ноги, но он сумел вплавь спастись через реку, протекавшую мимо его горящего дворца, что было удивительным подвигом. Чиновник и турок безучастно смотрят на него.

Секретарь возвращается с двумя экземплярами договора, священник и турок скрепляют сделку своими печатями.

* * *

Непроданные девочки и мальчики ждут в пустом кабинете на втором этаже здания. Священник говорит им, что если они будут вести себя так же хорошо, как Мария, то все они отправятся в путешествие на кораблях, еще более величественных, чем линкор в гавани, и дети поворачиваются и смотрят в грязное окно на море. Мария начинает стягивать паранджу, но священник поспешно просит ее не делать этого. Через несколько минут в комнату входит турок в сопровождении очень пожилого человека в длинном темно-синем кафтане, который, будь он черного цвета, был бы как ряса священника. Всех девушек отводят от окна, а мальчиков выстраивают в ряд для осмотра. Им велят снять рубашки.

Мария смотрит, как старик, не глядя, проходит мимо первого мальчика и останавливается перед вторым – симпатичным черноволосым мальчиком лет двенадцати.

– Зубы? – с замирающим дыханием говорит старик, будто волнуется, что у мальчика может не оказаться зубов.

Мальчик смотрит на отца Андреаса, который обнажает зубы и предлагает ему сделать то же самое. Мальчик открывает рот, старец просовывает внутрь палец и начинает тыкать в каждый зуб.

– У меня тоже были зубы, – говорит старик, поворачиваясь к священнику. – Но… Аллах дал, Аллах взял, и все мы знаем, что аппетит мужчины – в его зубах. Если не можешь жевать – не можешь есть, если не можешь есть… – он указывает на свою талию и пожимает плечами. – Если Аллаху угодно, чтобы я был худее с каждым месяцем, то пусть будет так.

Отец Андреас сочувственно кивает.