Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Страдания обостряются и по более глубокой причине: тело не улучшилось, и человек вынужден расписаться в собственном бессилии и неспособности измениться, а в начале XX века приоритет очевиден: быть стройным и изящным необходимо. Пришедший наниматься на работу толстяк слышит от специалиста по персоналу вердикт: «Похудейте»[1191]. Это стигматизация не психической зависимости, а отсутствия работы над собой, пренебрежения своим телом: «Толстяк веселит мир, особенно тот, кому взбрело в голову похудеть»[1192]

. Новая неудача влечет за собой новые насмешки, и возникает смутное ощущение неполноценности: невозможность взять себя в руки, отсутствие власти над собой. Потеря же лишнего веса считается показателем «адекватного» поведения.

Изменения в описаниях своей ситуации отныне заметны в долгосрочной перспективе. Жан-Батист Эли де Бомон, одним из первых в XVIII веке рассказавший о собственных страданиях, причиняемых «жиром», упоминал проблемы с телом, импотенцию, отсутствие чувствительности[1193]. Его беда заключалась в физических страданиях, слабости, невозможности гордиться потомством. Гранвиль в середине XIX века жаловался в первую очередь на страдания, связанные с межличностными отношениями: социальным унижением, одиночеством, ощущением «неуклюжести»[1194]

. Его несчастье было вызвано отвращением, которое он вызывал у окружающих, постоянными обидами, которые он вынужден был сносить. В то же время в описании своей тучности, сделанном Анри Беро в начале XX века, сквозит отчаяние, вызванное проблемами более интимного свойства, невозможностью удовлетворить вполне законное желание, а также трудностями с признанием собственной идентичности. Речь идет уже не просто об отторжении, но о пренебрежении, внутреннем отрицании. Причина его горя в том, что он не может никого соблазнить, не способен наслаждаться жизнью, а также в том, что в том виде, в каком он есть, окружающие его не воспринимают. Это уже образ современного человека, в котором утверждается его неповторимость. Он чувствует себя еще более несчастным из-за того, что все видят: ему не похудеть; несмотря на то что все говорит о такой возможности, он оказывается жертвой своего неменяющегося тела. Между свидетельствами Эли де Бомона и Беро — полтора века, и совершенно очевидно, что с течением времени у человека возникает все больше вопросов о себе самом.

Ощущение «не своей тарелки» у толстяка принимает новый оборот, становится назойливее и уходит вглубь. Обреченный казаться не таким, каков он на самом деле, он сталкивается с новой бедой — невозможностью сократить разрыв между действительным и желаемым. Страдалец восстает против «бесполезных» диет, протест ослабляет чувство вины, но муки нарастают. Возникает ощущение «неслыханной» несправедливости, вызванное унизительной необходимостью жить в ожиревшем и абсолютно чужом ему теле.

Это ключевой момент, который не только выявляет возникновение новых страданий, но и указывает на то, что об ожирении мало-помалу стали говорить сами его жертвы, в дискурсе о нем стали преобладать их личные истории и интимный анализ ситуации. Помимо наблюдавшейся прежде стигматизации, оскорблений и унижения, культура ожирения становится культурой обсуждаемых неудач и боли. Чем большее место занимает эта тема в западном обществе, тем большее внимание обращается на жертву и унижение.

<p>Как говорят об ожирении сегодня? Зло явное, зло скрытое</p>

Сегодня на ожирение смотрят совершенно иначе: болезнь приобретает эпидемический характер, делается обычной, весьма распространенной и общепризнанной проблемой. Это ползучее наступление, с которым трудно совладать, приписывается перееданию и образу жизни: в центре внимания оказывается страдающий ожирением человек, чья болезнь способна «всколыхнуть» общество. Болезнь воспринимается как социальная проблема, дорогостоящая напасть или безволие конкретного пациента. К этому следует добавить неоднозначность лечения, которое интуитивно воспринимается несложным, несмотря на то что все говорит об обратном.

Изменился и взгляд больного на самого себя. В современном обществе индивид все чаще идентифицирует себя с собственным телом, что подчеркивает у толстяка непреодолимый глубинный диссонанс: ему приходится жить с «разбитой вдребезги» идентичностью, сознавая всю невозможность справиться с этим. Более того, он живет в теле, в котором чувствует себя преданным, в теле, одновременно чужом и его собственном. Возникает новая трудность: такому человеку приходится отказываться от того, что все же является его идентичностью. В конечном счете невероятно обостряется современная проблема телесного состояния: возникает отношение к своей идентичности как к абсолюту и, следовательно, чувство дискомфорта, возникающее при непонимании со стороны окружающих. В отношении к ожирению произошли изменения: критика со стороны окружающих превратилась в самообвинение, а стигматизация — в виктимизацию.

<p>Констатация эпидемии<a l:href="#n_1195" type="note">[1195]</a></p>