Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

Нейту было всего три года, и я как-то пришла забрать его из детского сада. Учительница сына попросила меня поговорить с ней пару минут наедине.

– Сегодня я отвела Нейта и одну девочку в туалет, – сказала она, едва сдерживая смех. – И знаете, что он ей сказал?

Я решила не гадать.

– Он сказал: «У тебя классная задница!» – И она рассмеялась. Я почувствовала облегчение оттого, что заявление Нейта вызвало скорее веселье, чем тревогу.

Для Нейта секс был сексом. И все, что с ним связано, было поводом для восторга.

Конечно, за исключением тех случаев, когда речь заходила о том, что его мама занимается сексом. Всю начальную школу Нейт оценивал мужчин, с которыми мы сталкивались: отцов своих одноклассников, работников-мужчин в пиццерии или магазине на углу, случайных прохожих.

– Ты ему нравишься, – время от времени говорил мне Нейт, недобрым взглядом смерив незнакомцев. Иногда я ощущала на себе заинтересованные взгляды. Но меня смущало, что Нейт тоже это замечал.

* * *

Через несколько дней после возвращения в город я сижу на приеме у Митчелла.

– Не знаю, с чего начать, – я тяжело вздыхаю и тянусь за салфеткой. Есть что-то жалкое в том, что я расплакалась с первой же минуты нашего сеанса, но это лучше, чем другая крайность, в которую способен впасть мой организм. В дни, когда я выхожу из кабинета Митчелла и чувствую, как подступает приступ мигрени, я понимаю, что недостаточно глубоко погрузилась в себя во время сеанса. Ну и к тому же выходит, что я зря потратила двести долларов.

– Давай просто посидим пару минут. А потом ты можешь начать с того, что первым придет на ум.

Такой подход мне нравится. Как только я утихомириваю рой мыслей в голове, сам собой отпадает вопрос о том, что больше всего меня тяготит. Перед собой я вижу лицо Дэниела, и его голос звучит в моих ушах. Я рассказываю Митчеллу о том, что старший сын случайно узнал.

– Думаешь, я порчу ребенка? – говорю я, вытирая слезы. – Это мой самый большой страх, потому что больше всего на свете я хочу быть хорошей матерью.

– Молли, – сразу же говорит Митчелл, – я думаю, что ты портишь его ровно настолько, насколько это нужно.

Я начинаю смеяться. Мои мысли сразу же переключаются на маму, Джима и Махикари. Неужели моя мать тоже испортила меня ровно настолько, насколько нужно?

* * *

Весна 1983 года. Мне десять лет, и ужасный шестой класс почти позади. Разница в возрасте между мной и одноклассниками сейчас ощущается сильнее, чем в тот момент, когда в мои восемь было принято решение перескочить через класс. В средней школе девочки носят бюстгальтеры, говорят о мальчиках и у них начинаются месячные. А я чужая для этого мира.

Мне неловко попросить маму купить мне бюстгальтер, который мне даже не нужен. И я не могу поговорить с ней о том, как сильно я хочу, чтобы и у меня начались месячные. Мы с мамой разговариваем о том же, о чем она говорит с Джимом: Махикари.

С третьего класса я постоянно болею. Простуда, конъюнктивит и фарингит – три моих главных недуга. Но Махикари, учение, к которому моя мама обращается в поисках ответов, утверждает, что болезнь – это очищение и что ничто не должно мешать токсинам выходить из организма. Поэтому вместо лекарств мама дарит мне «свет».

Она держит руку над моим лбом, а я закрываю глаза и слушаю ее песнопения на языке, которого никто из нас не понимает. Я единственная в нашей семье, кто охотно позволяет маме это делать. Мой отец называет Махикари «макарониной». А сестра в принципе не скрывает своей враждебности к тому, чем занимается мама, и в особенности к учению Махикари.

Однако я – хорошая девочка.

Несколько раз в неделю я сажусь перед мамой в определенной позе на полу. Я стою на коленях с прямой спиной. Большой палец левой ноги лежит поверх правого, а большой палец левой руки располагается над правым. Молитва произносится прямо у моего сердца. Мы кланяемся друг другу, и я закрываю глаза. Она хлопает три раза и начинает петь:

– Гоку би джи-ай со ген ген шикари…

Я ощущаю мамину ладонь над моим лбом, пока она не произносит заключительную фразу «О шидзу мари!», освобождая мой дух от власти «света».

Мама говорит, что теперь, когда мне уже исполнилось десять лет, я достаточно взрослая для того, чтобы присоединиться к ней.

– Хотела бы ты принять кэнсю? – спрашивает она, используя официальный термин для названия первого этапа посвящения.

В маминых глазах я вижу надежду. Джим переезжает в Нью-Йорк, и ей не с кем будет практиковать передачу «света». Маме нужна я.

– Ты сделаешь меня самой счастливой матерью на свете, – добавляет она.

Махикари – практика для взрослых. Она скучна и непонятна для меня, но то, что мама предложила мне заняться чем-то таким взрослым, заставляет меня почувствовать себя важной и особенной. Не могу же я упустить возможность порадовать маму?

– Ладно, – говорю я, не совсем понимая, на что соглашаюсь.