Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

На фотографии, сделанной во время церемонии кэнсю, я сижу в первом ряду. Я такая маленькая. На мне моя самая красивая одежда: блузка пастельного оттенка и юбка цвета хаки. Носки на моих ногах натянуты до колен, и, согласно японскому обычаю, я, как и все остальные, без обуви. Мои длинные волосы светло-песочного цвета, который я уже почти не помню, разделены по пробору и подколоты двумя заколками. Я серьезна и неулыбчива, что резко контрастирует со стоящей за мной мамой, которая сияет.

* * *

Гнев бурлит внутри меня.

– Раньше я никогда об этом не задумывалась, – говорю я Митчеллу. Я начинаю складывать пазлы воедино, и итоговый результат вызывает тревогу.

– Но Джим – причина, по которой моя мама вообще попала в Махикари. И с ее стороны было довольно нелепо просить меня присоединиться к их культу. Не то чтобы она называла это учение культом. Но лечение без лекарств? И все эти деньги, которые она им отдавала. Как мама могла внушить десятилетнему ребенку всю эту чушь? Ведь я была в возрасте Нейта!

Митчелл смотрит на меня с сочувствием.

– Очень часто люди вспоминают или даже заново переживают какие-то события из детства, когда их собственные дети находятся в том же возрасте.

Я киваю, представляя себе ту маленькую десятилетнюю заболевшую Молли, которая стоит рядом с Нейтом. Я ощущаю, как во мне поднимается желание защитить эту малышку Молли. А еще я чувствую бессмысленное негодование. Ведь с того момента прошло уже больше тридцати лет.

– Но что мне со всем этим делать?

Митчелл переводит взгляд на потолок. Он ставит руки перед лицом, сложив из пальцев треугольник и подпирая указательными кончик носа. Доктор буквально закрывает этим жестом рот, чтобы даль себе время подумать над ответом.

– Молли, что тебе с этим делать – зависит только от тебя, – после паузы начинает он. – Похоже, ты действительно злишься на свою мать за то, что она вовлекла тебя в то, что должно было быть ее путешествием.

– Я на самом деле злюсь, – подтверждаю я. Мне приятно в этом признаться, хотя я не могу представить, как скажу матери о своих чувствах. Я невольно задумываюсь о том, каким обиженным становится выражение маминого лица, когда моя сестра злится на нее. И я не хочу, чтобы причиной ее расстройства была я.

– А еще ты переживаешь о том, как твой путь к открытому браку отразится на твоих собственных детях.

Я снова киваю, и вся моя ярость сменяется чувством вины.

– Прочувствуй то, что сейчас происходит с тобой. Каждую эмоцию. Сейчас самый благоприятный для этого момент, – мягко говорит Митчелл.

И я пытаюсь. В голове проносятся образы, каждый из которых поднимает эмоциональную волну. Я – мое горло, которое буквально горит от недолеченной инфекции. И снова я такая серьезная на фотографии в кэнсю. Джим за обеденным столом смешит мою маму. Дэниел, читающий слова «открытый брак» на ноутбуке Стюарта. Нейт, недобрым взглядом провожающий мужчин, которые мне улыбаются.

Когда наш сеанс заканчивается и я встаю с дивана, чтобы уйти, Митчелл говорит:

– Молли, сегодня ты показала себя довольно стойким человеком. – Его улыбка становится лукавой, и он отвечает на вопрос, который я не задавала ему вслух: – Между прочим, я считаю, что твоя мать испортила тебя ровно настолько, насколько это нужно.

* * *

В течение следующих нескольких недель Дэниел был озадачен вопросом о моем местонахождении.

– А куда ты идешь? – спрашивал он меня в очередной раз. – Ты действительно идешь к Джесси? А ты точно идешь в спортзал?

А Стюарт при этом продолжает приходить и уходить как ему вздумается, но старший сын не обращает на него ни малейшего внимания. Меня гложет чувство вины, но в то же время меня поглощает ярость, и я выплескиваю на Стю оба этих чувства.

Поздней ночью за закрытой дверью нашей спальни я взрываюсь:

– Почему Дэниел не спрашивает, куда ты идешь?! – Я не кричу, но негодование разрывает меня на части. – Почему никого не волнует, что отцы занимаются сексом, а каждая мать должна быть треклятой Девой Марией?

– Может, тебе стоит воспринимать это как комплимент, – резонно замечает Стю. – Ты нужна ему больше, чем я. Или, может быть, он беспокоится о тебе.

– Ни от одного из этих вариантов мне не становится легче.

– Как насчет того, чтобы я поговорил с нашим сыном по-мужски?

– И что ты ему скажешь? – спрашиваю я.

– Предоставь это мне, – отвечает муж.

На следующий день мне приходится сжать в кулак всю свою силу воли, чтобы не подслушивать их разговор. Я достаточно хорошо знаю своих мужчин, чтобы с уверенностью сказать, что ни один из них никогда не расскажет мне подробностей из этого разговора. Вернувшись в спальню, Стю говорит мне, что все прошло хорошо. А Дэниел просит меня поговорить с ним наедине.

– Мам, прости, что я все время спрашиваю, куда ты идешь, – начинает он. – Я знаю, что это твое личное дело. И это несправедливо, что я никогда не устраиваю папе такой допрос с пристрастием.