Наш общий друг. Часть 3

Мистрисъ Гармонъ сказала по секрету мистеру Рейборну, что она давно знала, какія чувства питала къ нему его теперешняя жена, — еще тогда знала, когда онъ былъ безпечнымъ свтскимъ молодымъ человкомъ. А мистеръ Рейборнъ сказалъ по секрету мистрисъ Гармонъ, что съ Божьей помощью она увидитъ, какъ жена измнила его.

— Я не даю зароковъ — кто ихъ даетъ въ серьезъ? Но я ршился, — сказалъ, онъ.

— Поврите ли, Белла, — вмшалась тутъ его жена, вошедшая въ эту минуту, чтобы занять подл него свое мсто сидлки, ибо онъ никогда не чувствовалъ себя хорошо безъ нея, — поврите ли, въ день нашей свадьбы онъ говорилъ мн, что лучшее, что онъ можетъ сдлать, это — умереть.

— А такъ какъ я этого не сдлалъ, Лиззи, то постараюсь сдлать то, о чемъ ты просила, — ради тебя, — сказалъ онъ.

Въ тотъ же день передъ обдомъ, когда онъ лежалъ на кушетк въ своей комнат наверху, Ляйтвудъ зашелъ къ нему поболтать, узнавъ внизу, что Белла увезла Лиззи прокатиться. «Ее только силой можно заставить уйти отъ меня», сказалъ какъ-то Юджинъ, и Белла увезла ее насильно.

— Дорогой мой дружище! — заговорилъ Юджинъ, взявъ за руку своего друга, — ты пришелъ какъ нельзя боле кстати. Моя душа полна, и мн хочется вылить ее передъ тобой. Во-первыхъ, о настоящемъ, прежде чмъ перейдемъ къ будущему. Мой почтенный родитель, какъ теб извстно, гораздо моложе меня, какъ кавалеръ. Притомъ онъ записной поклонникъ красоты. И вотъ, онъ былъ такъ любезенъ (это было на той недл, когда онъ прізжалъ къ намъ на два дни туда, на рку, и все время брюзжалъ по поводу нашего житья въ гостиниц)… былъ такъ любезенъ, говорю, что потребовалъ, чтобы съ Лиззи былъ написанъ портретъ. А это, со стороны моего почтеннаго родителя равняется, можно сказать, мелодраматическому благословенію.

— Ты, я вижу, выздоравливаешь, — замтилъ Мортимеръ съ улыбкой.

— Да, я ршился на это, — отвчалъ Юджинъ. — Такъ вотъ, когда мой почтенный родитель сказалъ про этотъ портретъ и потомъ, пополоскавъ себ ротъ кларетомъ (который онъ приказалъ подать и за который я заплатилъ), прибавилъ: «Зачмъ ты, мой милый, пьешь такую бурду?» — я такъ и понялъ это, какъ родительское благословеніе нашего союза, совершенно равносильное обычнымъ благословеніямъ, которыя сопровождаются потоками слезъ. Хладнокровіе моего почтеннаго родителя нельзя обыкновенной мркой мрить.

— Что правда, то правда, — вставилъ Ляйтвудъ.

— Больше я по этому вопросу наврное ничего не услышу отъ моего почтеннаго родителя, и онъ будетъ попрежнему слоняться по свту въ шляп на-бекрень, — продолжалъ Юджинъ. — Итакъ, моя женитьба торжественно признана у семейнаго алтаря, и мн больше незачмъ безпокоиться на этотъ счетъ… Теперь дальше. Ты сдлалъ для меня чудеса, Мортимеръ; ты меня выпуталъ изъ денежныхъ затрудненій, и, имя при себ такого ангела-хранителя, какъ она, моя спасительница… ты видишь, я еще не настолько окрпъ и не настолько мужчина, чтобы говорить о ней спокойно, — она такъ невыразимо дорога мн, Мортимеръ… я могу считать себя съ тмъ немногимъ, что я могу назвать своимъ, гораздо богаче, чмъ я былъ. И, конечно, я теперь сталъ богаче: ты вдь знаешь, чмъ были всегда въ моихъ рукахъ деньги? — Ничмъ

— Хуже, чмъ ничмъ, Юджинъ, кажется мн. По крайней мр, я знаю, что мой собственный скромный доходъ (я отъ души желалъ бы, чтобы мой ддъ бросилъ эти деньги въ море, чмъ оставлять ихъ мн) былъ не ничто, а весьма ощутительное нчто, мшавшее мн приняться за что-нибудь. Думаю, что и о теб можно сказать то же.

— Такъ вщаетъ голосъ мудрости, — сказалъ Юджинъ. — Оба мы съ тобой прожили жизнь пастушками. Теперь, принимаясь за работу, мы примемся въ серьезъ. Ну, а пока оставимъ эту тему — надолго, на нсколько лтъ… Знаешь, у меня была одна мысль, Мортимеръ, — переселиться съ женой въ какую-нибудь изъ колоній и тамъ работать по моей спеціальности.

— Безъ тебя я пропаду, Юджинъ, но ты, пожалуй, правъ: можетъ быть, вамъ лучше ухать.

— Нтъ! — сказалъ Юджинъ. — Нтъ, не лучше.

Онъ сказалъ это такъ горячо, почти гнвно, что Мортимеръ удивился.

— Ты думаешь, что моя искалченная голова еще несовсмъ пришла въ порядокъ? — Нтъ, это не то, поврь мн,- продолжалъ Юджинъ съ гордымъ взглядомъ. — Я могу сказать теб о здоровой музык моего пульса то же, что Гамлетъ говоритъ о себ. Кровь во мн кипитъ, но кипитъ здоровьемъ и силой, когда я объ этомъ думаю… Скажи: неужели мн, какъ трусу, спрятаться самому и спрятать ее, какъ будто бы я стыдился ея. Гд былъ бы твой другъ, Мортимеръ, если бъ она струсила въ его дл, на что она имла неизмримо больше основаній?

— Честно и отважно, — сказалъ Ляйтвудъ. — Но все-таки, Юджинъ…

— Все-таки, Мортимеръ?..

— Увренъ ли ты, что останешься равнодушенъ — я говорю въ ея интересахъ, только въ ея, — если замтишь, что ее холодно принимаютъ… въ обществ.

— Ну, да, намъ съ тобой естественно спотыкаться на этомъ слов,- проговорилъ, смясь, Юджинъ. — Не Тигшинсъ ли нашу мы разумемъ?

— Можетъ быть и ее, — отвчалъ Мортимеръ, тоже смясь.