Наш общий друг. Часть 3

— Бдный милый папа! И въ этой-то грязной тюрьм вы проводите вс часы вашей жизни, когда вы не дома?

— Когда не дома или не на пути сюда, мой другъ. Да… Видишь ты вонъ ту конторку въ углу?

— Въ самомъ темномъ углу, въ самомъ дальнемъ и отъ оконъ, и отъ камина? Вотъ ту, самую противную изъ всхъ?

— Неужели она и вправду такъ не нравится теб, моя дорогая? — спросилъ херувимчикъ, разсматривая конторку глазами художника, съ склоненною на-бокъ головой. — Это моя. Ее прозвали «Ромтиной насстью».

— Чьей насстью?

— Ромтиной. Конторка, видишь ли, немножко высока, о двухъ ступенькахъ, потому-то и «нассть». Ромти — это меня такъ величаютъ.

— Какъ они смютъ! — воскликнула Белла.

— Они шутятъ, милая, шутятъ! Вс они здсь помоложе меня, ну вотъ и шутятъ. Что жъ тутъ такого? Они могли вдь прозвать меня кубышкой, карапузикомъ и мало ли еще какой скверной кличкой, которая мн была бы и вправду непріятна. А Ромти. Что такое? Ну, Ромти, такъ Ромти. Господи Боже, отчего жъ бы и нтъ?

Нанести тяжелый ударъ этому доброму существу, служившему для нея, при всхъ ея капризахъ, предметомъ нжности, любви и восхищенія съ самаго ранняго ея дтства, было для Беллы самой трудной задачей въ этотъ трудный день ея жизни; «эхъ, лучше бы я сразу сказала ему», думала она. «Лучше было сказать въ ту минуту, когда у него мелькнуло подозрніе. А теперь онъ опять счастливъ, такъ жалко его огорчать».

Онъ снова принялся за свой хлбъ и за молоко въ наипріятнйшемъ расположеніи духа. Продолжая обнимать его рукой за шею, она тихонько прижала его къ себ и, ероша въ то же время ему волосы съ неудержимой потребностью шалить съ нимъ, — потребностью, основанной на привычк всей жизни, — уже открыла было рогь, чтобъ сказать: «Папа, дорогой мой, не огорчайся, я должна сообщить теб одну непріятную вещь», вдругъ онъ остановилъ ее самымъ неожиданнымъ образомъ.

— Богъ ты мой! — вскрикнулъ онъ, снова разбудивъ вс эхо Минсингъ-Лэна. — Какъ странно!

— Что такое, папа?

— Вонъ идетъ мистеръ Роксмитъ.

— Нтъ, нтъ, папа! О нтъ! — закричала Белла въ страшномъ волненіи. — Не можетъ быть!

— Да вотъ онъ! посмотри!

И въ самомъ дл, мистеръ Роксмитъ не только прошелъ мимо окна, но и вошелъ въ контору, и не только вошелъ въ контору, но, увидвъ себя наедин съ Беллой и ея отцомъ, бросился къ Белл и схватилъ ее въ объятія, твердя съ восторгомъ: «Милая, миля двочка!» И не только это (чего и такъ было достаточно, чтобъ удивить), но еще то, что Бела, въ первую минуту потупивъ головку, подняла ее и положила къ нему на грудь, какъ будто это было излюбленное и привычное мсто успокоенія для ея головы.

— Я зналъ, что ты пойдешь къ нему, и пошелъ за тобой, — сказалъ Роксмитъ. — Любовь моя! Моя жизнь… Теперь ты моя!

И Белла отвтила:

— Твоя, если ты находишь, что и стою любви.

Посл этого она совершенно потонула въ его объятіяхъ — потому ли, что очень ужъ крпки были объятія, потому ли, что они встртили такъ мало сопротивленія съ ея стороны.

Херувимчикъ, чьи волосы при такомъ поразительномъ зрлищ взъерошились бы сами собой, если ихъ раньше не взъерошила Белла, отшатнулся назадъ въ оконную нишу, гд онъ сидлъ передъ тмъ, и смотрлъ на парочку, выпучивъ глаза.

— Ахъ, мы совсмъ забыли про бднаго папа! — сказала Белла. — Я еще ничего не сказала папа! Разскажемъ папа.

И съ этимъ оба повернулись къ нему.

— Я попросилъ бы тебя прежде, моя дорогая, немножко вспрыснуть меня молокомъ, а то я чувствую, что сейчасъ въ обморокъ упаду, — пролепеталъ херувимчикъ.

И въ самомъ дл, добродушный маленькій человчекъ еле стоялъ на ногахъ, и чувства его, судя по всему, быстро испарялись, подымаясь вверхъ отъ колнъ. Белла вспрыснула его не молокомъ, а живой водой своихъ поцлуевъ, но зато дала ему выпить молока, и мало-по-малу онъ ожилъ подъ ея ласкающей, заботливой рукой.

— Мы вамъ разскажемъ понемножку, милый папа, — сказала Белла.

— Другъ мой, — произнесъ херувимчикъ, глядя то на одну, то на другого, — другъ мой! Вы мн такъ много сказали съ… съ мста въ карьеръ, если смю такъ выразиться, что, мн кажется, я буду въ силахъ теперь выслушать даже все сразу.

— Мистеръ Вильферъ! — заговорилъ возбужденно-радостно Джонъ Роксмитъ. — Белла беретъ меня, хотя у меня нтъ состоянія, нтъ даже заработка пока, — ничего, кром надежды на будущее… Белла меня беретъ!

— Признаться, мой милйшій, я и то ужъ начиналъ догадываться, что Белла васъ беретъ, судя по тому, чему я былъ свидтелемъ пять минутъ тому назадъ, — проговорилъ слабымъ голосомъ херувимчикъ.

— Папа, вы не знаете, какъ я его обижала! — сказала Белла.

— Сэръ, вы не знаете, какое у нея сердце! — сказалъ Роксмитъ.

— Папа, вы не знаете, какая я была мерзкая тварь, когда онъ спасъ меня отъ себя самой! — сказала Белла.

— Сэръ, вы не знаете, какую жертву она для меня принесла! — сказалъ Роксмитъ.

— Дорогая моя Белла! — началъ патетически херувимчикъ. — И вы, дорогой мой Джонъ Роксмитъ, если вы позволите мн такъ васъ называть…

— Да, да, папа, конечно! — подхватила Белла. — Я позволю, а моя воля для него законъ. Вдь правда, милый… Джонъ Роксмитъ?