Наш общий друг. Часть 3

— Завтракъ вамъ готовъ, папа, — сказала она ему шепотомъ, привтствуя его объятіями. — Вамъ остается только пость, напиться чаю и бжать… Ну, какъ же вы себя чувствуете, сэръ?

— Какъ теб сказать, моя милая? Въ род того, какъ воръ новичекъ, который трясется отъ страху, пока не выберется изъ дома, гд онъ совершилъ кражу.

Съ веселымъ, но беззвучнымъ смхомъ она продла ручку подъ его руку, и они на цыпочкахъ спустились на кухню. На каждой площадк она останавливалась и, приложивъ указательный пальчикъ къ своимъ розовымъ губкамъ, дотрагивалась имъ потомъ до его губъ: это былъ любимый ея способъ посылать поцлуи своему папа.

— А ты какъ себя чувствуешь, моя дорогая? — спросилъ Р. Вильферъ, когда она подала ему завтракъ.

— У меня такое чувство, папа, что гадальщикъ какъ будто врно предсказалъ: съ хорошимъ маленькимъ человчкомъ уже начинаетъ сбываться то, что онъ говорилъ про него.

— Ужъ будто съ однимъ только хорошимъ человчкомъ? — спросилъ ее лукаво папа.

Она наложила пальчикомъ еще одну печать на его губы, потомъ опустилась на колни подл стула, на которомъ онъ сидлъ, и сказала:

— Слушайте, сэръ! Если сегодня вы окажетесь на высот вашихъ обязанностей, то васъ ждетъ награда. Какая? — какъ вы думаете? Что я общала вамъ подарить, если вы будете вести себя хорошо? Ну-ка, вспомните!

— Честное слово, не помню, моя драгоцнная… Ахъ, впрочемъ помню, помню! Не прядку ли этихъ чудесныхъ волосъ?

И онъ нжно провелъ рукой по ея волосамъ.

— Насилу вспомнили! — проворчала она, шутливо надувая губки. — Да знаете ли вы, сэръ, что гадальщикъ отдалъ бы пять тысячъ гиней (если бы могъ; все горе только въ томъ, что онъ не можетъ) за роскошную прядку, которую я отрзала для васъ. Вы и вообразить себ не можете, сэръ, сколько разъ онъ цловалъ ту, сравнительно жиденькую, прядку, что я подарила ему. И онъ ее на ше носитъ — вотъ что я вамъ скажу! У сердца! — И она важно качнула головой. — У самаго сердца!.. Ну, все равно. Сегодня вы были добрымъ мальчикомъ, — вы — лучшій изъ всхъ мальчиковъ на свт,- и вотъ вамъ цпочка изъ моихъ волосъ. Дайте, я вамъ надну на шею сама, моими любящими руками.

Когда папа наклонилъ голову, она немножко поплакала надъ нимъ, а потомъ (обтеревъ сначала глаза объ его блый жилетъ и разсмявшись надъ такою несообразностью) сказала:

— Теперь, мой голубчикъ, дайте-ка мн ваши руки. Я сложу ихъ вмст — вотъ такъ, а вы повторяйте за мной: «Моя Беллочка»…

— Моя Беллочка, — повторилъ папа.

— Я очень тебя люблю.

— Я очень тебя люблю, моя милочка, — сказалъ папа.

— Вы ничего не должны прибавлять отъ себя, сэръ! Ни въ церкви, ни здсь.

— Беру назадъ «милочку», — сказалъ папа.

— Ну вотъ, теперь вы пай-мальчикъ… Говорите дальше: «Ты всегда была»…

— Ты всегда была, — повторилъ папа.

— Несносная…

— Неправда! — сказалъ папа.

— Несносная (слышите, сэръ?), капризная, неблагодарная, безпокойная двчонка. Но я надюсь, что со временемъ ты исправишься, и я прощаю и благословляю тебя.

Тутъ она совершенно забыла, что папа долженъ повторять за ней, и повисла у него на ше.

— Ахъ, папочка, если бы вы знали, какъ много я сегодня думала о томъ, что вы мн говорили про старика Гармона, и какъ я топала ногами и ревла и колотила васъ своею противной шляпкой, когда мы въ первый разъ встртились съ нимъ. Мн все кажется, что я съ перваго дня рожденія только и длала, что топала ногами, ревла и колотила васъ этой ненавистной шляпкой.

— Вздоръ, милочка. А шляпки твои были совсмъ не противныя; он всегда шли теб къ лицу. Прехорошенькія были шляпки, а, можетъ быть, просто казались хорошенькими на теб.

— А больно вамъ было, мой бдненькій, когда я колотила васъ шляпкой? — спросила она, смясь отъ удовольствія, несмотря на свое раскаяніе, передъ этой воображаемой картиной.

— Нтъ, дитя. Ты мух не могла бы сдлать больно.

— Да, но я боюсь, что не стала бы васъ бить, если бы не хотла сдлать вамъ больно… А за ноги я васъ щипала, папа?

— Немножко, душенька… Однако, не пора ли мн?..

— Ахъ да! — вскрикнула Белла. — Если я не перестану болтать, васъ заберутъ живьемъ. Бгите, папа, бгите!

Тихонько, на цыпочкахъ, пошли они наверхъ изъ кухни; ловкой рукой, безъ шуму, Белла отперла наружную дверь, и папа, стиснутый на прощанье въ дочернихъ объятіяхъ, убжалъ. Отойдя на нисколько шаговъ, онъ оглянулся. Увидвъ это, стоявшая въ дверяхъ Белла еще разъ наложила пальчикомъ свою печать на воздухъ и выставила впередъ свою ножку, напоминая ему о договор. Папа поспшилъ выразить свою врность договору соотвтственнымъ жестомъ и побжалъ со всхъ ногъ.

А Белла побродила по саду еще съ часъ или больше, потомъ вернулась въ свою спальню, гд еще спала Неукротимая, и надла шляпку скромнаго, но въ сущности весьма коварнаго фасона, которую она сама смастерила наканун. Потомъ она пошла къ спящей сестр, нагнулась и поцловала ее.

— Я иду гулять, Лавви, — сказала она.

Неукротимая подскочила въ постели, и пробурчавъ что-то о томъ, что вставать еще рано, снова впала въ забытье.