Новый курс. Разговоры с самим собой

Наверное, когда Вершинин приходит, ему сразу дают подержать край покачнувшегося стола или пилить какой-нибудь брусок для ножек стола или лавки. Кипит работа, и все погружены в нее, разговаривая на ходу. Соленый и Тузенбах, хохоча, строгают какую-то доску, ударяя ей поочередно друг друга. Все еще не очень умеют делать то, что делают. Филфак на выезде. Молотка никто в руках не держал.

Наверху – дым, облака. И пролетают птицы. Стая. От этого тут поднимается дикий ветер. (Может быть, сбоку стоит несколько вентиляторов или ветродуй.) Шум и ветер. Все закрывают еду, чтобы птицы на склевали.

Наташа приходит в этот бедлам. Ее удивление: шла в семью академика, а все в сапогах пропалывают огород! А она оделась. Андрей, смеющийся, потный, старается втащить ее в этот круг, а она упирается и боится, как человек, ошибившийся дверью – открыли, а там праздник, дым коромыслом и тебя тащат туда! Сбивчиво, в пылу веселья, почти не понимая, что он говорит, Андрей делает ей предложение.

И сразу – раз! Все стихло. И Наташа кладет на стол грудного ребенка. Настоящего. Он тихо плачет. Все, улыбаясь, на цыпочках расходятся. Остаются сидеть только Андрей и Наташа. Долго молчат, смотрят на ребенка. Тот сопит и хныкает.

«Ну что ты молчишь?» – спрашивает Наташа. Пауза.

«А что говорить?» – отвечает Андрей.

Начало спектакля – люди, как мошки, сбились в кучу и хотят веселиться. Все это происходит в большом пространстве, где все жмутся в центре. Чтобы принести что-то, надо пробежать много пустого и принести, например, гвоздь. Или веревочку.

И новый человек, пришедший «на огонек», виден издалека. И он – чужой. Пока не влился в круг света. Костер в ночном лесу – вот что это. Кругом подразумеваются волки. Все жмутся к огню. Смех уменьшается по мере отдаления от огня. Никому не придет в голову смеяться вдалеке.

Главное: не делать врагов. Наташа – не враг. И Соленый – не враг. Иначе – опять про то же самое. Компания ребят, занимающаяся играми. Играя – живут. Живут – играя. Даже пожар в III акте – тоже игра. Тушат – играя, помогают погорельцам – возбужденно, весело. Трагедия, только когда их насильственно разделяют и «мальчики» уходят. До свидания, мальчики! Чехов: до свидания, мальчики! И один (случайно!), как на зло, убивает другого. Плачет, заглядывает всем в лицо. Мальчишка, в сущности, никакой не роковой тип, заигрался, убил товарища. Его уводят, он плачет.

И в минуту все изменилось: играть уже не с кем. Все, с кем играли, ушли, а один лежит на столе и молчит.

И опять эти проклятые птицы – признак беды. То в них стреляли мальчики – военные, как в крыс, и те падали на стол, на коляску. Их брезгливо двумя пальцами брали и выкидывали в сторону – там целая куча. А сейчас они обнаглели и летят. Низко и страшно. И одна садится на стол около тела Барона. И смотрит. Ольга кричит и кидается на нее, а она взлетает и опять садится. Стая птиц как страшное знамение, рок. Что-то античное.

А мальчики уходят. Их много, и они все время уходят. Уходят и допивают чай на ходу, расцеловывают оставшихся. Стол как остров, который обтекает река из уходящих мальчиков. Муравьиный тракт. Поговорить нельзя, все время надо с кем-то обниматься.

Это единственное серьезное плохое, что произошло: ни Наташа, ни ее дети, ни Андрей, который кем-то там не стал, ни старение Ольги – ничего, только разрушение компании, уход мальчиков. До этого были игры. И все было нипочем, потому что они были вместе – Ира, Маша, Оля, Коля… Компания, которая все время играет. Все превращает в игру, в этом смысл ее существования и их объединения, это их способ защиты от внешней жизни. Этот дом и то, что они вместе, – микромир, микроклимат. И даже пожар они превращают в игру. Всё превращают. Только то, что их разделяет, они не могут превратить в игру. Конец детского сада. И проклятие за то, что не дали доиграть.

А тут еще такая ужасная оплошность – убили Барона, убили случайно, глупо. Дуэль можно сделать тут же, в зале, только за пределами нашего круга, за спинами зрителей. Несуразная дуэль, мальчишеская. Все дурачатся, толкаются, смеются. Идиотское недоразумение – уходить надо, полк ведь уходит, а они – стреляться. Строят из себя взрослых. Мальчишки. Лезут с кулаками друг на друга из-за девчонки. Дерутся. Петухи. Смешные петухи. Горячатся. Ногой – пенделя! И вдруг – раз! И один убит. Принес его сам, рожа вся в слезах, глаза, полные ужаса, – что натворил. Разводит руками, горбится, умоляюще смотрит на Ирину. Она не понимает: этого не может быть, вся их жизнь не про это. Ей говорят, но она не слышит, птицы летят, страшный шум тысячи крыльев. Она удивленно смотрит на тело, завернутое в шинель: «Что? Что? Зачем это тут?..»

Наконец подходит и приоткрывает. А там – ее жених, завтрашний муж. Детство кончилось. Она спокойно, на грани истерики, но еще не понимая: «А я знала…» Потом сидит около него и долго гладит по волосам. Ласково: я знала, я знала…

И тут прилетает птица. Смотрит. И все смотрят. Потом Ольга остервенело бросается на нее, как на основную виновницу, и кричит. Истерика. Обвинение кого-то.