Новый курс. Разговоры с самим собой

А обратная перспектива? Чем человек дальше, тем он становится больше. Зависит от крупности человека. Объяснить на примерах: Петр Первый (и был-то большой, а сейчас кажется еще больше), Наполеон (был малюсенький, а кажется сейчас большой). Брежнев, скажем, стал меньше. Это зависит от поступков. От личности. Чехов увеличивался по мере продвижения на Сахалин, становился больше, значительнее.

А начать можно с того, что объяснить, как это далеко. Сахалин – это очень далеко. Принести, например, огромный лист толстой фанеры, метров пять, и долго отпиливать от него маленький кусочек – это и есть Сахалин. Кусочек очень маленький, ну просто очень, а фанера необъятна, громадна и стара: на ней то ли дрова рубили, то ли мясо, она вся какая-то покоцанная, с ободранными краями и дырками. Но отдавать кусочек она не хочет – когда пилишь, идет кровь. А отпиленный кусочек норовит опять пристать на свое место: надо сделать там сильный магнит, чтобы было трудно оторвать. (Ведь когда вода опускалась, на самом деле Сахалин переставал быть островом, а становился полуостровом.) Вот такое странное место. И все в тумане.

Череда русских уголовников. Поведение и речь – другая порода людей. Говорить невозможно и не о чем. Две России. Одна – огромная, гнойная, хитрая, жуликовато-бесноватая, страшная, азиатская и непонятная. Вторая – выдавливающая из себя «раба».

И вот Чехов – высочайший, выросший за время путешествия, нескладный, еле входит в помещение на этом странном, потустороннем кусочке земли. Входит и встречает там Соньку Золотую Ручку. И их разговор.

Странный разговор, вдруг «доверительный», про жизнь, про литературу… Она – вор в законе, лучший вор всех времен и народов. Закована в кандалы. Вор-виртуоз, актриса своего дела, знающая несколько языков, высокий специалист, и хоть и старушка, но актриса и женщина. И он против нее как мальчик. А она то вдруг похожа на Аркадину, усталую от своего успеха, но все еще голодную актрису, то на Дорна, циничного знатока человеческой природы, а иногда это Костя Треплев, когда начинает говорить про старый театр и про необходимость новых форм. А то вдруг Нина с ее «уметь нести свой крест и верить». Может, он устал с дороги, он протирает очки – кто перед ним? Иногда она переходит на уголовный жаргон, и Чехов ее не понимает, ей приходится, как маленькому, объяснять…

Дело в том, что Чехов до поездки на Сахалин пьес не писал, а как приехал домой, стал писать, – так, может быть, это после встречи с ней? Она подсказывает ему его путь? Она его благословляет на их написание? Предсказывает будущее? У него голова идет кругом, а она смеется: «Ты запиши, запиши, а то забудешь…» А потом успокаивает: «Да напишешь ты, все напишешь… Я же все твое читала, ты самый талантливый из всех теперешних…» Она его как будто ждала, ждала, чтобы передать что-то, свое знание жизни, что ли. Свое знание о нем, о его будущих пьесах, знание о том, что он будет великим русским писателем. Как ведьма в «Макбете». А в конце, когда он уходит, захватывая ворох исписанных листков, она вынимает из кармана его часы, бумажник… Профессионализм же никуда не девается.

Примечание

Эти записи были сделаны в 2017 году вскоре после премьеры «Гоголя. „Мертвых душ“». Я задумывал целую «детскую» серию, но она не состоялась, и даже этот спектакль не был поставлен, потому что я ушел из театра в 2018 году. «Несло горелым с четырех сторон», как написал Бродский. Только эпизод с Сонькой Золотой Ручкой вошел в спектакль «Все тут», который я сделал через несколько лет в другом театре.

Хемингуэй «За рекой, в тени деревьев»

А хорошо бы взять просто двух хороших актеров, посадить за стол, поставить перед ними большое увеличительное стекло, и пусть играют что угодно. Никаких режиссерских хитростей! Надо взять просто хороший текст. Можно взять Хемингуэя «За рекой, в тени деревьев», там много хороших диалогов. Можно взять сцену в ресторане, например. И много народа могли бы следить за этой удивительной сценой и удивительной игрой. Как под микроскопом.

А потом за ними приплыла бы настоящая гондола, и они сели бы в нее и уплыли. Вот был бы театр – неторопливый, завораживающий, резкий и таинственный.

Большое увеличительное стекло и за ним – предсмертные минуты человека: его беседы – с девушкой, с другом, с лодочником, с шофером, видения и долгий унос тела, когда он умрет. Руки, ноги, голова, глаза.

Странно-большой экран, укрупнение, как в кино. Но я вижу людей и вокруг: то есть если официант несет им еду, то я вижу выходящего из кулисы нормального человека с тарелкой, который входит в это укрупнение, и тогда я вижу его руки, его пальцы, саму тарелку – все делается значительным, мистическим, рассматриваемым.

Последнее любовное свидание как затяжной прыжок… Тягучее, но так, чтобы глаз не оторвать от этого «кадра».

Хорошая идея – видения за увеличительным стеклом. Девушка, война, лодка, утки, война и опять еда… И гондола в конце.

Она – Аня или Маша.