Новый курс. Разговоры с самим собой

Женщина: «Ой, не заметила вас… Извините! Вот Васька, говорю, пришел. Погулял, блядь, и пришел! Сучий потрох! Погулял… Погулял! И пришел. Сел на стул – я, говорит, дома! Мужские дела свои справил и пришел, гад! А? А этот? Сидит где-то и не приходит! Васька – и тот! Пришел!» (И опять монолог на полчаса. Тычет котом ей в лицо.)

Уродка мучается, но сидит. Ждет любимого. А эта, с котом, мать этого любимого, издевается над ней, сына достать не может, он сдачи даст, так она впилась в эту уродку.

Трезвые, страшные, о-о-очень прозаические отношения всех. Любовь на этом фоне выглядит уродством. Любовь не к месту. По-о-оздняя любовь. Любовь как болезнь. Причем придурковатая. Тут сифилис – понятно, любовь – нет.

Может быть, она все время сидит тут, никто уже не обращает внимания. Она уродка. Жизнь на коммунальной кухне, соседи, ругань, свои дела и делишки. Любовь не туда прилетела и не туда села, куда надо, а сюда – на нее. И любит-то какое-то ничтожество. Все кругом – ничтожества, и она ничтожество, только она любит. Ничтожество влюбилось!

Башмачкин хочет шинель! Людмила хочет любить! Все смеются и называют это другим словом – циничным и скабрезным. Фиалка в луже.

Начинаю работать с пьесой. Два пути. Можно сразу начать все переделывать; написать монолог, первый акт убрать, начать со второго, все зажать в тиски внешних резкостей и придуманных ходов. Потом их, насколько возможно, очеловечить и внутренне наполнить. Но вообще, строить свою пьесу, как я обычно это и делаю.

И второй путь: постараться не торопиться, не включать силовые приемы композиции и мизансцен, а разобраться в вязи текста, где главное, конечно, есть, но лежит оно в паутине слов и отношений, сплетенной старым пауком Островским.

Эта паутина – жизнь, вернее, из этого надо сделать жизнь, такую, в которую я бы поверил. Поверил бы в их отношения. В отношения этих черных клоунов. Выстроить паутину жизни. Из чисто спортивного интереса не убирать ни одного слова. Если получится – выигрыш. Найти странный вход, странные, не шаблонные интонации, обратные краски, сделать активно там, где вроде бы вяло, а вяло там, где вроде бы должно быть активно. Что такое «должно быть»? Это просто первое, что приходит в голову при прочтении, или то, что делали тысячи раз и ничего более.

А скорее всего, это то, что, кажется, делали и поэтому так надо, потому что так, значит, правильно. А надо постараться, не меняя текста и композиции, создать новую жизнь. И чем сложнее это будет, тем лучше. Не выстраивать композицию под смысл, а напоить эти слова, то есть эту поверхность жизни, яркой, живой и страшной кровью.

А что, если Шаблова – Вася Березин? Вася! А играть надо Зину из театра: бородавки и страшно. Опасно. Такой мир. Вот и стиль.

Дормедонт – Андрей. Одна нога толстая, вторая тонкая, весь как будто собран из остатков, из того, что было, из того, что осталось. Таких женщины не любят.

Николай, сын хозяйки, – Саша. Очень хорошо одет, но это все, что у него есть. Больше нет ничего. Красные глаза и черные круги под глазами. Орел. Но орел в зоопарке, в клетке, которую не убирают. Засранный орел.

Людмила – Маша. Брови, коса, дефекты речи, двадцать пять букв – не ее.

Маргаритов – Отец. Алина. Прозрачный старик.

Лебедкина (блядь) – Костя на каблуках.

Купец – Вероника. Бандит в лакированных узконосых ботинках, в кармане выкидной нож, которым все время ковыряет в зубах.

Жуткая паутина. Блаженная дочь, и отец сходит с ума от беспокойства за нее, жить нигде в другом месте он не может – денег нет, а кругом – уголовщина, Гойя, бесы.

Может быть, второе появление Лебедкиной – другая актриса (Вероника), Шаблова не узнает ее, тогда выходит та, первая (Костя), и говорит: «Это я, ты что – не узнала? Не понимаешь, что ли, что к вам сюда, не изменив внешности, приходить нельзя?» Путаное все какое-то, темное, опасное.

В конце – две Лебедкиных, Шаблова превращается в мужчину, отец – в женщину… Завертели отца и дочь, обманули. Пока еще неясно, в чем, но театральный обман налицо.

Притом что все студенты мало что умеют, когда мужчины играют женщин, а женщины – мужчин, уже можно смотреть. Смешно. Театр. И страшно. А пол застелить бумагой, а свежепокрашенные софиты опустить низко, почти до головы, и с них капает что-то черное, весь планшет в жутких черных пятнах, как при незаконченном ремонте. И красят чем-то дешевым, какой-то запах стоит противный, олифы, что ли…

Островский как страшный русский балаган.

Примечание

Спектакль «О-й. Поздняя любовь» был поставлен в нашей Лаборатории в 2014 году в театре «Школа драматического искусства». В главной роли – Мария Смольникова. Также был занят Сергей Мелконян в роли Шабловой и студенты четвертого курса ГИТИСа (мастерская Е. Каменьковича и Д. Крымова). Художники – Александр Барменков и Анна Кострикова.