Новый курс. Разговоры с самим собой

А кто он? Известные актеры заняты, и не такие уж они хорошие. Они известные. В хорошем и в плохом смысле – в смысле, что известно, что они сделают. А тут нужна не известность и не рассматривание известного актера через стекло, а нужна кропотливая работа, а на это вряд ли кто-то из «них» способен.

Вот он вошел на пустую сцену, долго оглядывается, выбрал место, принесли столик, накрыли. Тихий разговор с метрдотелем, как бы не для нас. Кто он? Бочкарев? Или Сережа Дрейден?.. Медали, нашивки, настоящая форма американского подполковника после войны. Короче, сел. Опустилось увеличительное стекло – и началась игра: пальцы, меню, ожидание, потом еда, уход к телефону, пустота на столе, какие-то видения в этом же стекле, на этой же скатерти – утки, человек, война… Достает лекарство, долго держит ее руки, пальцы, смотрит название вина, смотрит на маленьких человечков, идущих в атаку на скатерти… Война не отпускает. Стало душно, вышел из-за стола, из-за окна, стоит рядом, дышит, она там, ее беспокойное лицо. Потом входит обратно.

Иногда за окном идет снег и люди куда-то бегут, а он смотрит из-за стекла на них.

Иногда его жена выходит и садится тут, перед окном, курит, а он смотрит на нее оттуда. Его девушка ее не видит. А он видит. С прошлым не так просто покончить.

Последний ужин. Last Supper.

А плавание на гондоле – окно вдруг начинает качаться, вернее, то, что мы видим в окне, начинает качаться, и мы видим крупно то их двоих, то гондольера. Как во сне – медленно все качается.

А иногда генералы входят и садятся тут, а он оттуда дает саркастические их описания.

Иногда тут появляются его болезни, какие-то недруги, дурак-водитель, и он разговаривает с ними через толщу стекла.

А еще осмотр у врача можно лихо сделать: голое тело, рентген, он – там, а врач – тут. За тем же столом, за которым только что они ели омара. А может быть, Саша Филиппенко? Скрипучий голос, резкие черты. И в конце – две большие голые ступни, увеличенные стеклом.

А начать с того, что по планшету катятся газета, просто бумага, сломанный зонтик… Всё в разные стороны. Три человека с такими сильными пылесосами гоняют все это, заставляя зонтик подлетать и держаться в воздухе. Площадь. Венеция. Ветер. Может быть, одна газета летает туда-сюда, туда-сюда… и выходит человек, который ловит и поднимает эту газету, читает, и ему приносят столик и стулья.

Венеция нетуристическая.

А потом быстро опустить стекло, сесть туда вдвоем и разговаривать.

А когда выходит сюда – опять ветер.

А раздеваться у врача надо в ее присутствии, она с любопытством смотрит, а потом с ней разговоры о возможном ребенке.

Хорошее начало – летающий на ветру зонтик.

Пустота, пустой город. Быстро вошли и сели. Долгое молчание, руки, взгляды. Разговоры тоже мучительно долгие, сладостно ни о чем, измождающее, изматывающее зацепление слов, разговор для того, чтобы смотреть друг на друга, неизвестно, куда он направится, но он направится обязательно и все равно куда.

И именно на большой сцене, где есть пространство, этот квадратик будет прибежищем, а на малой сцене это будет просто приемом, немного укрупняющим лицо и фигуру: бытово.

И выходы за пределы квадратика.

Во-первых, его выходы и яростные монологи в зал – о войне, об утках, о жене, о генералах, о рыбалке, Париже, корриде. Или еще что-то, что его распирает, что не выговорено им за жизнь и выхаркивается во время последнего свидания, потому что, как бы ни был сладостен этот момент, он только часть жизни, прожитой жизни, где накопилось бог знает что и что-то недоделано, недоговорено, недостреляно. Это первое.

Второе: он панически подозрителен. Все время подзывает официанта и выясняет – кто это? По сцене, по пустой сцене иногда проходят разные люди, он их боится, это фобия, и когда он узнает, что это ничего страшного, просто какой-то человек, то он начинает страшно язвить, не может остановиться. Язвительность как признак болезни.

А она тоже не просто пай-девочка, она азартна и приходит играть с ним в опасные игры, например в войну, в его войну, в его воспоминания о войне. В его настоящие, страшные, не детские воспоминания. И если он не хочет, она вытаскивает их из него силой. Ждет неделю, как ребенок ждет обещанного мороженого, и приходит. Такая игра. Она порочна и игрива. Она венецианка и в злоязычии не уступает ему, они упиваются вдвоем, зло и безжалостно обсуждая всех посетителей ресторана и всех, кого увидят. И такая у них есть игра.

Ее тянет к нему, как к пороку, как к проводнику в другой, взрослый мир, она нашла его, как лазейку, как дыру в заборе. И в этом счастье свидания она беззастенчива. Она – венецианка. За ней вся история пороков и страстей этого города. Она для него тайна, тайна не только молодости и физической красоты, но сочетание этого с дьявольским азартом и артистизмом игрока, который пугает даже его, видавшего виды вояку. Она, захлебываясь, хочет деталей – войны, порока, всего на свете.

Они останавливают друг друга, раскрасневшиеся и разгоряченные, вспомнив, что они в кафе и кругом люди.