Новый курс. Разговоры с самим собой

Все происходит в реальном времени, нет отъезда за Волгу, иначе нарушится напряжение игры здесь, напряженных спин играющих и болеющих за игру мужчин. Не «приехали и уехали», а один Паратов поднялся к ней, а все остальные смотрят на это, как на кино.

«Там» возможны варианты – от грубой и откровенной сцены до какой-то сбитой возни в кадре, а потом только качающаяся лампочка. Сбили камеру. Просто долго качается лампочка. И все тут на нее смотрят. И муж.

После этого Кнуров говорит тихо: «Вот теперь, по-моему, настало мое время…» Команды возвращаются с перерыва, футбол продолжается. Паратов выходит, застегиваясь, и садится смотреть. Потом она. Полураздетая, безумная. Подсаживается к нему. Потом к «Васечке», потом к ней подсаживается Кнуров. Потом муж. И убивает ее. И гол! Комментатор продолжает что-то восторженно говорить о победе русского футбола, все тихо расходятся. В окно видно, как подъезжают экипажи. Садится солнце, звук полицейской машины, подъезжающая мигалка. Футбол медленно гаснет.

Примечание

Спектакль «Безприданница» был поставлен в Лаборатории, в театре «Школа драматического искусства» в 2017 году. Старое правописание названия через букву «з» было сохранено. Главную роль Ларисы Огудаловой играла Маша Смольникова. Также в других ролях были заняты артисты Лаборатории: Сергей Мелконян, Максим Маминов, Аркадий Кириченко, Константин Муханов, Михаил Уманец, Евгений Старцев и другие.

Художник – Анна Кострикова.

Маша Смольникова не получила «Золотую маску» за эту роль, хотя я бы ей дал две.

P. S. Женя Старцев играл очень хорошо.

Ромео и Джульетта

Недавно смотрел, как парень и девушка, совсем молоденькие, что-то говорят на камеру, которую установили на какой-то кирпич, говорят о том, что их никто не понимает, а потом взбираются на парапет балкона шестнадцатого этажа, как-то стеснительно говорят друг другу «я люблю тебя» и прыгают вниз. Через некоторое время слышен далекий удар.

А чем эта история отличается? Вот и в «Ромео и Джульетте» их любовь лишняя, все заняты своими делами, все перебивают друг друга, говорят о какой-то ерунде, отвлекаются и продолжают прерванное, путаясь, повторяя, сердясь – коммунальная одесская квартира. Мать и Кормилица встревают в разговор на балконе, отец Капулетти мешает всему на свете, и вообще ему ни до чего – он готовит бал! А два друга Ромео мешают ему объясниться с Джульеттой. Все заняты своим, хотя как бы общим, очень важным делом, и все друг другу мешают. А главное, мешают им, двум дурачкам, которые имели глупость тут влюбиться в то время, когда надо покупать помидоры, а у друга не получаются стихи. А Кормилица все время говорит про своего покойного мужа, который сидит здесь же и многозначительно кивает головой, а мать Ромео – о том, какой ее сын был хороший мальчик в детстве и какой он стал непонятный сейчас. А у Монаха комплекс вины, и он все время хочет оправдаться перед всеми, особенно перед Герцогом, а Герцог только и думает о престиже Вероны и как мэр-хозяйственник переживает из-за отсутствия государственных субсидий на ремонт разрушающихся памятников.

И эти два человека, запутавшиеся со своей любовью в паутине отношений двух семей, именно каждосекундных отношений и советов, советов про то, как надо одеваться, что надо купить на рынке, на какой день надо назначить свадьбу, как надо себя вести с родителями детям подросткового возраста, дружеских настойчивых просьб выслушать свои стихи, в конце концов! И советы хорошие, и дружеские просьбы нормальные, и за заботу спасибо, но, боже, как все это не вовремя!

Мешают даже хорошие, не только плохие. Мешают тем, что не вовремя лезут со своей опекой, вопросами. Это стиль жизни, мутная вода, и она может пронизать весь спектакль, всю историю, став ее новой тканью. И даже когда отец Джульетты плачет на могиле дочери, Кормилица что-то говорит ему в это самое время, тоже по-своему горюя, говорит про что-то бытовое, нужное, а слуга спрашивает что-то о помидорах на поминки: это ведь тоже важно!

Страшная, удушающе сладкая жизнь.

Сейчас перечитал две части из предполагаемых пяти, которые написал. Именно «написал», так как это не шекспировские слова, а мои.

И гармония должна быть в них моя, может быть, несоизмеримая с шекспировским вольным стихом и масштабом, но это гармония моего театра, где дело не в стихах и даже не в самой пьесе, а в том, что вы все знаете эту историю и знаете, что ее рассказывали десятки сотен раз, она перестала пахнуть, и, чтобы запах вспомнить, пьесу надо изменить. Хорошим чтением стихов или хорошей игрой этого не сделаешь. Надо вынуть старый позвоночник и вставить новый, может быть, более простой, но подвижный. Старый не двигается, зарос известью, остеохондроз! Вынуть не жалея, отпадут целые куски и глыбы стихов и сцен, они просто отпадут, так как им не на чем будет держаться. А на новом скелете будет только то, что двигается, дышит и живет. Я должен увидеть, что мир идиотичен и жесток, ему не до любви, она ему мешает, и мне должно быть очень жалко этих повзрослевших детей. Жалко.