Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Впрочем, далеко не всегда получалось «для блезиру». Именно с началом работы 3-й Думы связан самый громкий парламентский скандал с участием премьера. 7 ноября 1907 года депутат от кадетов Федор Родичев, убежденный противник смертной казни, с думской трибуны посылал пламенные филиппики в адрес жесткой политики правительства по отношению к военно-полевым судам. Тыркова-Вильямс вспоминала: «Весь пылая, буквально содрогаясь от негодования, рисовал он страшные картины судебных ошибок, торопливых приговоров без достаточных улик, произвола, свирепости судей, от которых зависела жизнь или смерть людей, часто не имевших никакого отношения к тому преступлению, в котором их обвиняли. Родичев говорил, что власть не должна держаться на страхе, что это доказательство ее слабости, а не силы, что казни роняют моральный авторитет суда и правительства. Столыпин сидел в углу министерской ложи, недалеко от трибуны. Он внимательно и хмуро слушал.

Заговорив о попрании суда, этого палладиума правосудия, Родичев сказал: «В чем ваш палладиум? В этом? – Нервным движением руки он изобразил, как вздергивают человека на виселицу. – Вот ваш палладиум. Пуришкевич назвал его муравьевским воротником, а смотрите, скоро его назовут столыпинским галстухом».

В зале чуть было повторно не рухнул потолок. Правые в едином порыве вскочили с мест и завопили проклятия в адрес оратора. «Трагический клоун» Пуришкевич примерился, чтобы запустить стаканом как раз между пенсне кадета, но не успел – депутат от Союза русского народа, известный драчун и дебошир Николай Марков второй (по кличке Марков-Валяй) стащил того с трибуны за пиджак и приготовился лупить. Не получилось и у того: в свалку влезли еще десятка полтора разъяренных «слуг народа», каждый из которых норовил схватить наглеца за его «галстух» и пнуть, но этим как раз и мешал друг другу. Председательствующий Хомяков попытался было звонить в колокольчик и призывать к порядку, но быстро понял, что это бесполезно, и покинул зал, прервав заседание. Левые жиденько хлопали со своих мест (всего 14 депутатов), не рискуя лезть в драку, кадеты поплечистее пытались отбить коллегу. Здоровенный Иван Покровский (кубанец) прикрыл своим телом смутьяна и выволок его из зала. На трибуну вскочил «комический клоун» Крупенский и показал кукиш левым скамьям, осыпая их такой бранью, что впору было святых из Таврического выносить. Шульгин попытался было урезонить его, но где там.

В разгар буйства многие видели, как Столыпин поднялся со своего места в ложе правительства и молча вышел. За ним последовали и остальные министры.

Правые, стоя, неистово аплодировали Столыпину. Интересный факт – вместе с ними поднялся и кадет Милюков, не согласный с однопартийцем. Как он сам это потом объяснял, «я в первый момент осмыслил свой жест, как выражение протеста против личного оскорбления в парламентской речи». А может быть, профессор вовремя вспомнил эпизод, когда Пуришкевич запустил стакан с водой в него самого, после чего отказался выходить из зала, и бессарабца, скрестившего руки на груди, как падишаха, вынесли на плечах охранники. Выдернутый из бойни Родичев искренне изумлялся такой реакции. Тем временем из министерской комнаты явились секунданты (министры Харитонов и Кауфман) от имени Столыпина с вызовом хама на дуэль. Первый случай в мировой истории, когда премьер-министр вызывал кого-либо на поединок. Однако дуэльный кодекс этого не запрещал – они оба дворяне и не находились в подчиненном положении по отношению друг к другу. Какая там дуэль, дворянин Родичев (тверской помещик) свою честь неоднократно предпочитал защищать языком (вспомним хотя бы случай с Гурко).

Он лепетал в оправдание, что не хотел оскорблять премьера и вообще не то имел в виду. «Да я сейчас же пойду и извинюсь. Зачем мне его обижать? Я его считаю порядочным человеком». Ужом вполз в министерскую комнату, где кипел, как самовар, темпераментный Столыпин, которого пытались успокоить Хомяков, Львов и группа министров. Родичев бочком подкрался к премьеру и что-то промямлил о глубоком раскаянии и искреннем заблуждении, протянув дрожащую ручку в знак примирения. Столыпин распрямил плечи и показательно спрятал руки за спину, сцепив их в замок. Произнес, вложив в это всю сухость, на которую был способен столыпинский политес: «Я вас прощаю». Понятие о чести у саратовского помещика было совершенно иное – подать руку наглецу он считал ниже собственного достоинства.

Вот так и вошел в политическую историю «столыпинский галстух» и остался совершенно незамеченным «тихий лепет оправданья». Дума подавляющим числом голосов постановила исключить Родичева на 15 заседаний (высшая мера наказания в Думе).