Петр Столыпин. Последний русский дворянин

«Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение, – заявил Столыпин в ответ на „галстух Родичева“. – Противопоставить этому явлению можно только силу. Какие-либо послабления в этой области правительство сочло бы за преступление, так как дерзости врагов общества возможно положить конец лишь последовательным применением всех законных средств защиты. По пути искоренения преступных выступлений шло правительство до настоящего времени – этим путем пойдет оно и впредь».

Интересно прокомментировал эпизод Лев Троцкий в своей «Политической хронике»: «Несчастный Онорэ-Габриель-Рикетти Родичев! Если бы у него и его партии была хотя бы десятая часть той политической зоркости, с какой Столыпин разглядел бессилие адвокатски-профессорского либерализма!»

Бессилие было заметно многим. Ситуация в стране менялась, напряженность спадала, «бомбисты» повсеместно отступали. Наиболее активная их часть уже была либо переловлена и перевешена, либо отправлена на каторгу и в ссылку. Многие эмигрировали, среди боевиков царило уныние и отчаяние. Выборы в земские и городские органы самоуправления продемонстрировали рост консервативных настроений. Гучков писал, что «если мы присутствуем при последних судорогах революции, то этим мы обязаны исключительно Столыпину».

Кадет Александр Щепетев на страницах журнала «Русская мысль» вспоминал: «Верхи мало-помалу освободились от овладевшего ими почти панического страха и, придя к тому несложному выводу, что добрая рота солдат действеннее всей революционной словесности, вместе взятой, снарядили „карательные экспедиции“ и привели в действие скорострельную юстицию. Результаты превзошли все ожидания. В какие-нибудь два-три года революция до такой степени была уничтожена и вытравлена, что некоторые учреждения охранного характера принуждены были местами ее инсценировать».

Семья Столыпиных наконец вышла из осады и переехала из Зимнего на Елагин остров, в дом, где раньше жил Александр III. Дом, конечно, тоже охранялся полицией, а забор был опутан колючей проволокой, но все же это была уже не «тюрьма», а именно жилище с собственным парком.

Остро нуждавшийся в думских союзниках Столыпин сделал ставку на октябристов, как на своих верных последователей по первым двум созывам, поддержавших разгон II Думы. В блоке с националистами они составили в этом созыве мощную парламентскую проправительственную группировку. Отношения с их лидером Александром Гучковым у премьера, несмотря на показное охлаждение, всегда были дружеские.

Союзники были необходимы, так как премьер прекрасно понимал, что лично он нужен Царскому Селу главным образом для подавления революции. К концу 1907 года выступления были в основном подавлены, а популярность саратовца возросла до небес, что уже начало беспокоить коронованных ревнивцев.

Наступало время вешать всех собак на «вешателя» Столыпина, и менять его на очередное «ваше безразличие». Ветерок охлаждения он уже почувствовал, когда в начале 1908 года началась пока еще робкая критика его только едва проклюнувшихся реформ со стороны поместного дворянства. Тульские помещики на чрезвычайном совещании заявили о том, что правительственные проекты «разрушают созданные историей учреждения и создают новые, схожие с учреждениями республиканской Франции, демократизируя весь местный уклад и уничтожая сословность». Аналогичные жалобы на коллегу по сословию посыпались императору в марте на IV съезде объединенного дворянства. В Государственном совете крайне правые во главе с традиционно обвиняющим всех премьеров в «революционности» Петром Дурново и братом покойного дворцового коменданта Владимиром Треповым, не стесняясь, поносили Столыпина за его аграрные экзерсисы. Сам Витте, страстно мечтающий о возвращении на политический олимп, тоже внес свою лепту, ревниво подтачивая авторитет Столыпина в околовластных кругах.

Премьер пока на это внимания не обращал. С Думой он совладал, в Царском Селе авторитета у него хватало, добрый ангел – вдовствующая императрица Мария Федоровна – горой стояла за удачливого саратовца, левая оппозиция лежала на боку. Государь особым рескриптом от 1 января 1908 года выразил ему свою сердечную признательность за его труды. Причем в числе его заслуг было особенно отмечено «возрастающее доверие населения к правительству, особенно наглядно проявившееся при выборах в 3-ю Государственную думу, и многие отрадные признаки несомненного успокоения страны».

Самое время идти «вперед на легком тормозе».

Земля и воля