Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Начиная с известного «Автопортрета с женой» А. М. Матвеева (около 1729; ГРМ)[196], немногие русские художники в XVIII веке обращались к изображению собственного облика. В статье 1976 года, посвященной концепции русского автопортрета, Д. В. Сарабьянов связывал причины малого присутствия автопортрета с социальными обстоятельствами и особенностями мировоззрения художников и в качестве одной из важнейших причин называл относительно невысокое положение мастеров искусства в общественной системе, вследствие чего они не чувствовали права заниматься собой. Кроме того, с точки зрения исследователя, еще не завершившийся процесс самоосознания личности в России XVIII века способствовал преобладанию общетипологического начала над частно-индивидуальным, поэтому русский художник еще не ощутил красоты частной жизни и не имел развитых представлений об индивидуальности[197]. Соглашаясь в целом с этой точкой зрения, заметим, что сохранившиеся на сегодняшний день материалы, позволяющие судить о социальном положении и самосознании художников (см. предыдущий параграф), свидетельствуют о стремительно возраставшем статусе мастеров искусства в художественной ситуации России XVIII века.

При этом, как справедливо заметили организаторы первой выставки русского и советского автопортрета, состоявшейся в 1977 году в ГТГ, автопортреты художников носят более частный характер, чем другие разновидности портретного жанра, и противостоят официальной линии светского репрезентативного портрета[198]. Созданные по собственному желанию художников, не на заказ, автопортреты в живописи и оригинальной графике были способом самопознания, свидетельством возраставшего внимания авторов к своей индивидуальности и оставались исключительно частным делом.

При этом, в отличие от других видов изобразительного искусства, обращение к автопортрету в гравюре в силу ее технологической специфики и особенностей российской художественной практики в XVIII веке, на наш взгляд, предполагало очень специальные мотивы. Ведь ни офорт, в котором, по свидетельству Д. А. Ровинского, был исполнен автопортрет Антипьева, ни смешанная техника гравюры офортом, резцом и сухой иглой в автопортрете Чемесова не давали мастеру таких быстроты в исполнении и свободы самовыражения, как оригинальная графика и даже живопись. Трудоемкий процесс создания изображения на медной доске; постоянный самоконтроль при помощи зеркала (для того чтобы иметь в виду, каким будет впоследствии отпечаток, зеркальный по отношению к рисунку на доске); аккуратное нанесение краски на доску и непростая работа над печатью оттисков: чтобы решиться на все эти манипуляции, мастер должен был иметь особую мотивацию создать автопортрет именно в этом виде искусства.

Очевидно, что Чемесова и Антипьева должна была привлекать способность гравюры тиражировать образ во множестве экземпляров, возвещавших широкому кругу лиц о социальной значимости изображенного и о его достижениях, и тем самым прославить его имя.

Интересно, что среди разнообразной портретной продукции в сфере русской печатной графики XVIII века нет портретов граверов, но есть именно их автопортреты. Если считать, что тиражирование образа художника в гравюре не входило в ряд приоритетных направлений с государственной точки зрения, то оно могло произойти либо по инициативе самого автора, либо по просьбе/заказу близкого человека или ценителя его искусства. Быть может, не случайно в перечнях всех оттисков, сделанных на печатном станке гравировального класса Академии художеств, нет упоминаний о гравированном автопортрете Чемесова. Однако в данном случае важно заметить, что за 1761 и 1763 годы отчеты академических печатников не сохранились. Если бы в наличии были списки и за эти годы и в них также отсутствовало бы упоминание рассматриваемого автопортрета, то можно было бы с большей уверенностью утверждать, что Чемесов и создавал, и печатал данную работу неофициально.

Был ли его автопортрет исполнен по собственному побуждению или по просьбе или заказу частного лица? Нам известны некоторые гравированные портреты, созданные в России XVIII века не по инициативе государственных институций, а по частным заказам. Однако в то время факт личного участия индивидуальных заказчиков в издании гравюры, как правило, обозначали в гравированной надписи под изображением. Например, так было в гравированном Дмитрием Герасимовичем Герасимовым портрете Богдана Егоровича Ельчанинова (ил. 6)[199], изданном другом изображенного — драматургом и переводчиком Владимиром Игнатьевичем Лукиным, о чем свидетельствует текст в нижней части листа: Издан Ево другом Кабинета Секретарем Владимером Лукиным. На автопортретном эстампе Чемесова подобной надписи нет, хотя любителей и почитателей его искусства при жизни мастера было немало.