Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Таким образом, в России XVIII века интерес к гравированному автопортрету, кроме самих граверов, проявлявших прагматическую и эстетическую заинтересованность, разделяли лишь в узком кругу любителей и знатоков искусства, и создание автопортретных эстампов не стало здесь устойчивой традицией. Отсутствие запроса на эту очень специальную разновидность жанра, как и вообще на портреты граверов, со стороны официальных институций в отечественной культуре этого времени было значительным препятствием для создания гравированных автопортретов, требовавших существенных финансовых и организационных усилий. Судя по малочисленности сохранившихся оттисков автопортрета Чемесова и полном отсутствии отпечатков автопортрета Антипьева, обе гравюры были напечатаны крайне малым тиражом и не пользовались популярностью у публики. И все же факт создания и бытования в России XVIII века гравированных, живописных и рисованных автопортретов граверов, исполненных с артистизмом и свободой, — яркое свидетельство и высокого представления мастеров о себе и своей профессиональной деятельности, и общественного признания их достоинств.

Гравированный автопортрет являлся пространством свободы самовыражения, в котором мастер был независим от влияния заказчика и в то же время мог продемонстрировать свое особое социальное положение и вписать свой образ в складывающуюся социальную иерархию. Он представлял собой побочное явление, отклоняющееся от официальной стратегии развития русского искусства XVIII века, но заключавшее в себе непривычное для того времени высокое представление о личности художника и предвосхитившее, пока еще как предчувствие, осознание в ней таких глубин, которые будут открыты уже в эпоху романтизма.

Жалованье граверов и живописцев

Возвращаясь к прозе жизни, важно обратить внимание и на то, что жалованье как служивших при дворе, так и сотрудничавших с Академией художеств и Академией наук граверов и живописцев существенно различалось в пользу мастеров масляной живописи. Самыми высокими были гонорары приглашенных из других стран Европы художников, особенно тех, кто был удостоен чести писать с натуры императрицу. По свидетельству Штелина, прибывший в Петербург из Парижа

знаменитый мосье Токке <…> был отпущен французским королем на 10 месяцев и на это время, включая переезд туда и обратно, договорился об оплате в 10 000 рублей. Он действительно получил 4000 рублей для переезда сюда, 1000 рублей содержания ежемесячно, бесплатно целый дом для жилья и придворный экипаж[224].

Вигилиус Эриксен, содержавшийся

с начала правления ее величества императрицы Екатерины II <…> как первый придворный живописец, <…> никогда не состоял на жалованье, а заставлял оплачивать каждую картину особо и с избытком. Его ежегодный заработок только при дворе оценивался в 5 тысяч рублей[225].

Таких живописцев, зарабатывавших на выполнении частных заказов большие состояния, по определению исследователя Д. Северюхина, можно назвать «вельможами от искусства»[226].

По свидетельству Д. А. Ровинского, основанному на документальных материалах, гравер

Шмидт, по контракту, получал жалованья 750 р. в год от обеих Академий, Наук и Художеств, и кроме того 300 р. на наем квартиры. За исполненные им в Петербурге портреты он получил: за портрет Елисаветы Петровны, 1300 р.; Воронцова и Разумовского, по 600 р.; П. И. Шувалова, 500 р.[227]