угловую свою и очень светлую и веселую гостинную комнату, по обитии ея обоями, убрать колико можно более картинами и установить оныя по стенам и простенкам, узорами. И как к сему потребно было, в прибавок к имевшимся у меня многим картинам, еще много, то и спешил я наготовить оных. А как, по счастию, случилось нам иметь в числе дворовых тамошних и одного изряднаго столяра, то и должен был он мне готовить для всех их по мере рамки, которыя потом я раскрашивал, золотил и украшал, как наставлял меня Бог на разум, и как приличнее и сообразнее было с сделанным для расположения всех их рисунком. А в том должны были помогать мне и все трое моих учеников и сотоварищей, которые вместе со мною в кабинете моем и жили[337].
Результат столь значительных трудов и стараний был особым поводом для гордости владельца:
А не гуляли у меня и кисти с красками. Сими успел я столь много раскрасить разных эстампов и картин, что в состоянии был убрать ими почти сплошь всю мою гостиную. И как все картины установлены были в узор, то все приезжающие к нам не могли довольно налюбоваться[338].
По-видимому, для владельцев легкий и увлекательный процесс превращения черно-белых образов в цветные был в том числе и замечательным способом побороть скуку, ибо являл собой «телесные труды, соединенные с просвещением разума», которые почитались «наилучшим к тому средством»[339].
Вероятно, желание дополнить цветом черно-белое пространство гравюры стало отголоском большего, чем прежде, разнообразия зрительных впечатлений и визуальных зрелищ, открывшихся жителям Санкт-Петербурга (неслучайно особенно часто иллюминировали именно гравированные виды). Например, в 1787 году ярким событием стал приезд в столицу живописца и механика Карла Еренслейна, демонстрировавшего публике изобретенный им «большой театр света». Как уведомляли «высокопочтенную» публику «Санктпетербургские ведомости», изобретение представляло собой машину, которая
не есть оптика или игралище Китайских теней, или другая какая кукольная игра, но совсем отменная и здесь еще не виданная Механическая машина, которая тем большаго заслуживает любопытства, что движения горизонта, земли, воздуха, воды и животных
Порой владельческие дополнения были столь затейливы по форме и столь тесно переплетены с содержанием эстампов, что их внимательное изучение обнаруживает неожиданные нарративы, побуждая иначе взглянуть на знакомые произведения и по-новому оценить порождаемые ими смыслы.