Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Особенная роль в композиции гравированных рам отводилась текстовому сопровождению. Более того, стоит сравнить второе (без надписей)[480] и третье[481] состояния портрета графа П. С. Салтыкова (1761; офорт, резец) работы Д. Г. Герасимова по живописному оригиналу П. А. Ротари (1760; не сохранился), и становится очевидным, насколько отсутствие текста нарушает целостность композиции листа, создавая ощущение незаконченности. В этом заключалась одна из существенных особенностей любого из приведенных нами гравированных обрамлений, к какому бы типу оно ни относилось. Оно сочетало изобразительный ряд, текст и элементы декора. Объединение столь разнородных изобразительных и неизобразительных элементов в пределах одной композиции, характерное и для таких жанров, как конклюзия, икона, лубок, медаль, скульптурный памятник и надгробие, принято связывать с культурой эмблемы, в основе которой лежит сочетание изображения, надписи и девиза или эпиграмматической подписи[482]. В связи с этим интересно заметить, что в XVIII веке девиз мог заменять имя. Например, читатели, присылавшие свои работы на конкурс, объявленный Вольным экономическим обществом, часто подписывались именно девизами на латыни[483].

Белые поля бумаги также составляли существенную часть обрамления портрета. Там порой могли помещаться рукописные надписи и заметки владельцев гравюр. Особенно частым и значимым элементом декоративной оправы портрета было изображение герба (в случае с царскими или императорскими портретами — государственного герба), неизменно располагавшегося под изображением персоны по центральной оси. Свидетельствуя о высоком происхождении владельца, герб в предельно сжатой и лаконичной форме, иносказательно напоминал потомкам о достойнейших деяниях их предков[484].

При этом эмблематически «заряженное» поле гравюрного листа подчиняло себе даже рукописные тексты на полях. В собрании ОРК и Р НБ МГУ хранится оттиск портрета Елизаветы Петровны (1761; офорт, резец, сухая игла), исполненный Е. П. Чемесовым по оригиналу Л. Токке (1758; холст, масло; ГЭ)[485], с рукописной надписью чернилами, относящейся, по предположению хранителя собрания Е. В. Зименко, к концу XVIII — началу XIX века. Она представляет собой две цитаты на латинском языке из сочинений древнеримских авторов: «Forma fuit eximia et per omnes ætatis gradus venustissima. Sueton.» («Он отличался великолепной и приятнейшей во всех возрастах красотой». Светоний. Биография Августа. Suet. Aug. 79, 1, 1.) и «Non faciendo nocens sed patiendo fuit. Ausonius» («Он был пагубен не действием, а попустительством». Авзоний, кн. XIV, четверостишие 5. Liber XIV. Ausonii de XII Caesaribus per Suetonium Tranquillum scriptis. Tetrastich. V. Claudius Caesar)[486]. Оставленные, вероятно, неким просвещенным вельможей, эти рукописные надписи в иносказательной форме выражали весьма распространенное мнение о Елизавете как о прелестной, но легкомысленной особе. Однако в данном случае характерен не столько завуалированный в латинской надписи смысл, сколько та особенная форма, к которой ее автор счел нужным прибегнуть. Ибо в контексте «эмблематической атмосферы» гравюрного листа цитаты из произведений древнеримских авторов были особенно уместны. Во всяком случае, Штелин в отношении композиций реверсов памятных медалей считал строку стиха из латинских поэтов «уместнейшей» надписью[487]. Хитросплетения аллегорий, символов и эмблем были привычными инструментами выражения в просвещенном обществе.

Интересно, что по эмблематическому принципу были созданы и некоторые деревянные рамы для живописных полотен, к числу которых принадлежит резное позолоченное обрамление портрета Екатерины II Ф. С. Рокотова (1786; ГИМ), исполненного для имения поэта Н. Е. Струйского Рузаевки, где образ, увенчанный сияющим вензелем императрицы, предстает в окружении прославляющих ее цветочных гирлянд, пальмовых и еловых ветвей, лиры, трубы, двуглавого орла, развернутой книги с эпистолой Струйского и др. Как показала Е. А. Тюхменева, живописный портрет и резное обрамление были, скорее всего, созданы в разное время и не мыслились изначально в качестве будущего единого комплекса. Однако для Струйского

данный комплекс являлся своеобразным памятником исключительному событию в его жизни — личной встрече с императрицей и обретению знаков ее покровительства, которые воспринимались каждым верноподданным сродни божественному нисхождению и обретали в их глазах почти сакральную значимость[488].