Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Далее достопамятно, что в сей год получила основание свое та большая книга с эстампами, которая и поныне увеселяет многих, особливо занимает собою и увеселяет малых детей, ибо как накопилось у меня множество всяких эстампов и картинок, то вздумалось мне велеть переплетчику нашему переплесть из белой бумаги большую и толстую книгу, в которую потом и вклеил я все тогда бывшия у меня картинки и эстампы[532].

Большая часть гравюр, исполненных Скородумовым в Англии и отпечатанных сангиной, в том числе портрет княгини Екатерины Романовны Дашковой, была переплетена им в альбом и в 1779 году отправлена в Санкт-Петербург в качестве подарка Екатерине II[533].

Гравированию текстов на эстампах в те годы уделяли большое внимание. Подчеркивая важность этой работы, известный гравер, рисовальщик и мастер словорезного дела М. И. Махаев писал: «Много ровное письмо красы делает, а худая подпись все и хорошее дурным представит»[534]. Мастером по вырезанию литер был также ученик Махаева гравер С. А. Панин, преподававший в Академии художеств и подрабатывавший исполнением надписей на гравюрах[535]. Соответственно значимости и характеру представленной в них информации выбирались тип шрифта, его масштаб и тоновая насыщенность. Прежде всего, выделялось имя портретируемого, тогда как подписи гравера и автора оригинала, названия и адреса издательств занимали в портретных эстампах более скромное место.

Надписи на гравюре часто располагались по сторонам от герба, иногда на отдельной планшетке или на постаменте. В императорских портретах часто надпись — это титул, произносимый в особенно торжественных случаях. Здесь же обычно сообщались и сведения о годах жизни изображенного (портрет Б. Е. Ельчанинова работы Д. Г. Герасимова — «Богданъ Егоровичь Ельчаниновъ Полковникъ и Ордена Святого Георгия победоносца Кавалеръ родился 1744 Ноября 20 убитъ под городомъ Брайловымъ 1770 Года Октября 20 дня», ил. 6).

Порой, учитывая определенный круг зрителей-читателей, для которых портрет предназначался, надписи дублировали еще и на другом языке (помимо русского, особенное распространение получили латынь и французский язык), как, например, в портрете Т. Димсдейла работы Д. Г. Герасимова (1769; офорт, резец)[536]: «Томасъ Димсдалъ. Россiйскiй Баронъ, Докторъ Медицины, Статскiй Действительный Советникъ, и Ея Императорскаго Величества Самодержицы все-россiиской Лейбъ Медикъ. Thomas Dimsdale. Baron de ľEmpire de Russie, Docteur en Medicine, Conseiller ďEtat actuel, et Medecin de Corps de Sa Maj. ĽImperatrice de toutes les Russies». Владение иностранными языками было обязательным в интеллектуальной среде:

Младые отрока должны всегда между собой говорить иностранными языками, а особливо, когда им часто тайное говорить случится, чтобы слуги и служанки дознаться не могли и чтоб их от других незнающих болванов распознать[537].

Включение в пространство гравюры текста на латыни предполагало не только ориентацию на высокообразованную аудиторию, но и как бы возносило изображенного на один уровень с великими деятелями античности.

Надпись могла заключать в себе и некое послание к зрителю от лица гравера, как, например, в портрете Ф. Г. Волкова работы Е. П. Чемесова:

Желая сохранить память сего мужа, вырезалъ я сiе лица его изображенiе с врученiемъ онаго Николаю Николаевичу Мотонису и Григорью Васильевичу Козицкому по завещанiю его самого, любезнаго моего и ихъ друга, свидетельствую искренюю мою къ нимъ дружбу[538].

Впрочем, для воссоздания контекста достаточно было уже одного имени, ибо наличие имени создавало иллюзию узнавания. То есть в гравированном портрете образ сразу дается как бы в воспоминании, даже если мы не узнаем и вообще никогда прежде не знали изображенного человека. Как заметил А. О. Большаков,