Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

имя и зрительный образ человека не существуют в нашем сознании друг без друга — их единство неразрывно. Поэтому, когда мы вспоминаем о ком-то, его неизбежно расплывчатый образ сразу же дополняется именем, дающим толчок ассоциациям и высвобождающим массу касающейся данного индивида информации самого разного рода. При этом сам образ отчетливее не становится, но он попадает в некоторый контекст, который делает его достаточным для отождествления с определенным человеком[539].

Словесное сопровождение было более «подвижно», чем портретный образ, так как при неизменности портретного изображения в гравюре надписи могли меняться: они либо стирались и гравировались вновь (в различных «состояниях» эстампа), либо припечатывались затем отдельно, создавая каждый раз «атмосферу», наполненную несколько иными оттенками смысла. Например, известно, что к портрету Екатерины II, помимо находящейся на самой доске оригинальной подписи со стихами княгини Е. Р. Дашковой, Е. П. Чемесовым были изготовлены еще четыре дощечки со стихотворными посвящениями А. П. Сумарокова и М. В. Ломоносова и с текстами на латинском и греческом языках.

В оттисках 1‐го состояния можно было прочесть под изображением стихи княгини:

Природа въ светъ Тебя стараясь произвесть,Дары свои на Тя одну все истощила,Что бы на верхъ Тебя величества возвесть;И награждая всемъ, она насъ наградила.

В последующих же состояниях надписи припечатывались к гравюре с отдельных дощечек.

В оттисках 2‐го состояния стихотворное посвящение А. П. Сумарокова:

Сiя избавила отъ узъ Россiйску славу,И православiе в империи спасла,Дала премудрости Россiйскую державу,И истину на тронъ Россiйскiй вознесла.

В оттисках 3‐го состояния стихи М. В. Ломоносова:

Прекрасной видимъ здесь Екатерины взоръЯвляющий доброт возлюбленный соборъ.Но какъ изобразить для вечности Геройство,И ревность Матернюю, чемъ намъ дала спокойство?Россiйской родъ въ сердцахъ ей образъ начерталъ,Твердее тьмою кратъ как Мраморъ и Металъ.М. Л.

В оттисках 4‐го состояния стихи на латинском языке Г. Каржавина:

Faustos ire dies Rossis Fortuna dolebat;In que manu tortum iam grave fulmen erat.Actum est, exclamant cives. Catharina furentemReppulit. hanc spectans, dic age: Mater, ave.G. K.

В оттисках 5‐го состояния стихи на греческом языке:

ΑΙΚΑΤΕΡΙΝΗ ΔΕΥΤΕΡΑ ΕΝ ΧΡΙΣΤΩ ΤΩ ΘΕΩ ΠΙΣΤΗΒΑΣΙΛΙΣΣΑ ΚΑΙ ΑΥΤOKPATOPIΣΣA ΠAΣΗΣ THΣ PΩΣΣIAΣ.Έυρώπη τ΄ Άσίη τε κροτεί Σεο σκήπτρα φιλουσαΕΐς γάρ Σώτειρα πίστεος ήδέ λεών. N. M.[540]

При этом характерно, что в содержании надписей не учитывали особенности конкретного портрета, который они сопровождали, его художественные качества: по сути, такой словесный портрет мог бытовать в соседстве с любым зримым образом модели. Иначе говоря, слово в эстампе вступало во взаимодействие непосредственно с самой изображаемой персоной, а ее живописный портрет представал в данном случае лишь неким промежуточным «отражением» между моделью и гравюрой, посредством которого изображенный словно присутствовал на гравюрном листе: «Ни мало сей в себе тщеславья не являет…» (портрет графа И. Г. Орлова работы Е. П. Чемесова), «Прехрабрыхъ Росскихъ войскъ прехрабрый Предводитель…» (портрет фельдмаршала графа П. С. Салтыкова работы Д. Г. Герасимова), «Чiе ты зришь лице, помощникомъ былъ онъ…» (портрет графа Г. Г. Орлова работы Е. П. Чемесова)[541] и др.

Надпись могла иметь характер стихотворного посвящения, как, например, четверостишие, сочиненное Г. Р. Державиным к портрету княгини Е. Н. Орловой, приписываемому И. А. Берсеневу (1783–1784; резец, офорт)[542].