Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

Сравнивая гравированный образ с живописным оригиналом, исполненным Рокотовым, можно обратить внимание на то, как эффект, которого живописец достигает путем смягчения объемов и неуловимостью переходов света и тени, в гравированном портрете отчасти восполняет сопутствующее ему слово. Стихотворное посвящение Державина, погружая портрет в возвышенно-поэтическую атмосферу, позволяет в определенном смысле «оживить» это неподвижное, бесцветное, замкнутое в себе изображение, преодолеть его статичность и непроницаемость.

В связи с этим вызывает особенный интерес суждение А. Н. Радищева о душе. В своем известном трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии» он писал:

…одно из сильнейших доказательств о бестелесности души можем мы почерпнуть из нашея речи. <…> Кто сказать может, что речь есть нечто телесное? Тот разве, кто слово и звук почтет за одно. Но поелику различествуют сии, тако различествует и душа от тела. Звук знаменует слово, слово возбуждает идею; звук есть движение воздуха, ударяющего в тимпан органа слышания, но слово есть нечто живое, до тела нашего не касающееся; слово идет в душу, звук в ухе исчезает[543].

Гравированный портрет, таким образом, способен был зафиксировать нечто, изображению не подвластное, «нечто живое, до тела нашего не касающееся», то, что «идет в душу».

Словесное сопровождение дополняло визуальный образ, придавая ему особенную содержательную глубину и силу воздействия. Как говорилось в надписи на гравированном портрете Екатерины II, созданном А.‐Х. Радигом (1775; офорт, резец) по живописному оригиналу В. Эриксена и издававшемся при книге «Наказ Ея Императорскаго Величества Екатерины II учрежденной Коммиссии о составлении проекта Новаго уложения, переведенный на общий нынешний греческий язык иеродиаконом Евгением Булгаром» (СПб., 1771):

Здесь зришь первый образ могущественнейшей Екатерины Второй, другой же узришь на страницах [книги]. Внешний блеск красоты, как сказал бы кто-то, уступает внутреннему, тому, как она, излагая, пишет[544].

Важно и то, что пребывание в одной плоскости слова и портретного изображения предполагало произнесение (пусть даже мысленно, «про себя») сопроводительного текста, обеспечивая запечатленной модели еще и «пребывание во устах». Как сказано в составленной Ф. Я. Козельским «Надгробной его сиятельству графу Роману Ларионовичу Воронцову»:

Доколе не сотрет сей мрамор круг веков,Дотоле во устах пребудет Воронцов[545].

В стихотворении Державина «Лебедь» победа над смертью приравнивается присутствию «в голосах»:

Не заключит меня гробница,Средь звезд не превращусь я в прах;Но, будто некая цевница,С небес раздамся в голосах.

Об особенной силе слова пишет в своих стихах Радищев:

Одно слово, и дух прежнийВозродился в сердце Римлян,Рим свободен, побежденныГаллы; зри, что может слово;Но се слово мужа тверда[546].

Очевидно, в России XVIII столетия такое отношение к слову играло особенную роль, благодаря чему на исходе века появляется памятник, которому сложно найти аналоги в искусстве других европейских стран. Это портрет Петра I (ил. 16) работы Н. И. Соколова, где изображение императора предстает на фоне текста его жизнеописания, взятого из книги «Краткая история жизни и деяний Петра Великого», изданной в типографии В. И. Окорокова в 1796 году в Москве[547].

Интересно, что традиция помещать объемные биографические тексты на печатных портретах была жива в России вплоть до конца XIX столетия, когда создавались образы, где черты лица и фигуры могли быть составлены из слов, как, например, в литографии Х. К. Гусикова «Биография и портрет в Бозе почившего императора Александра II» (1882)[548]. По-видимому, одним из первых подобных портретов был рисунок с изображением польского короля Станислава Августа Понятовского (1776; бумага, тушь, гуашь)[549]. Его очертания представляют собой текст политической речи графа Франциска Ксаверия Браницкого, посвященной единству государства, олицетворением которого является написанный словами образ короля.