Подражание и отражение. Портретная гравюра в России второй половины XVIII века

С точки зрения А. Лебедева, эта вещь могла быть даже дилетантским опытом кого-то из семьи Лихачевых — настолько далека она по качеству исполнения от оригиналов[564]. Как заметила О. С. Евангулова, «оказаться на уровне профессионала, не теряя при этом социального достоинства, становится престижным для просвещенного человека, прежде всего дворянина»[565]. Приемы изображения очень близки тому, что понимали в XVIII веке под словом «гротеск»: «Сочинение живописное или резное, кое представляет человеческие или какие иные фигуры не по правилам обыкновенной пропорции или как они в натуре находятся, но по самоволию»[566]. Строго говоря, такие портреты вообще были незаконны и подлежали уничтожению, ибо нарушали указ 1747 года, где говорится:

Чтобы мастера худым мастерством тех высоких портретов Ея Императорского Величества и Их Императорских Высочеств отнюдь нигде не делали и не писали, а делали б и писали наподобие вышеописанного опробованного от Ея Императорского Величества портрета самым добрым и искусным мастерством, под опасением, ежели кем неискусно те портреты Ея Императорского величества и Их Императорских Высочеств деланы будут, наижесточайшего истязания без всякой пощады[567].

Например, был запрещен портрет Елизаветы Петровны (1742; резец), выгравированный сторожем большой таможни Кононом Тимофеевым. Единственный экземпляр этого портрета сохранился в собрании РНБ. На листе внизу рукой Я. Штелина сделана надпись:

Эту омерзительно великолепную гравюру купил я в одной картинной лавке в Москве под Кремлевскими воротами и представил ее через одного придворного Ее Императорскому Величеству осенью 1742 г. Вслед за тем 6 апреля 1744 г. вышло из Сената высочайшее повеление: все экземпляры этого портрета у продавцов отобрать, и дальнейшую продажу их под большим наказанием воспретить, с тем, чтобы никто на будущее время не осмеливался портретов Ее Императорского Величества без апробации Санктпетербургской Академии гравировать и продавать[568].

В 1744 году указано было граверу И. А. Соколову награвировать по оригиналу Л. Каравака «образцовый» портрет императрицы (1746; офорт, резец)[569]. Его отпечатали большим тиражом (1000 экземпляров) и разослали по правительственным учреждениям. С этой гравюры и с живописных копий, исполненных по тому же оригиналу в XVIII веке, очевидно, было написано великое множество портретов. И чем дальше от Петербурга и Москвы, тем меньше следили за соблюдением вышеозначенного указа.

При невысоком художественном качестве копии бывает сложно утверждать однозначно, в каком случае портрет написан с гравюры, а в каком — с живописного оригинала, если не иметь в наличии каких-либо прямых свидетельств. Например, портрет великого князя Павла Петровича (1770‐е; РЯМЗ)[570] мог быть написан Григорием Сердюковым и по гравюре А.‐Х. Радига (1773; резец, офорт)[571], и по какому-либо живописному оригиналу, восходящему к портрету кисти Ж.‐Л. Вуаля (1771; холст, масло; Государственный музей-заповедник «Павловск»)[572], поскольку с последнего вообще было сделано большое количество копий. Однако в ряде случаев усиленное графическое начало, а также значительное несовпадение цвета одежды и атрибутов между живописным первообразом и живописной копией может служить указанием, позволяющим если не с уверенностью утверждать, то, во всяком случае, предполагать гравюру в качестве посредника в процессе копирования.