Реализм и номинализм в русской философии языка

«Когда мы спрашиваем, что же такое „основание“, то прежде всего мы имеем в виду вопрос о том, что означает слово; слово что-то означает; оно дает нам нечто понять, и именно потому, что говорит из самого Нечто»,

и тогда

«сущее является нам как объект, как предмет» (там же: 158).

Именно так следовало бы описывать момент выхода эйдоса (образа идеи) из концепта.

«Феноменологический критерий – это только понимающая очевидность и очевидное понимание переживаний, жизни самой по себе – в эйдосе»,

а не в понятии («никакого высокопарного, необоснованного понятийного вопрошания!») (Хайдеггер 1996: 12, 13).

II. БОДУЭН ДЕ КУРТЕНЭ

В действительности я всю жизнь был феноменологом.

Ян Бодуэн де Куртенэ

1. Философия

Философские основания научной деятельности Ивана (Яна) Александровича Бодуэна де Куртенэ (1845 – 1929) определить сложно – этот ученый всегда разный, он постоянно изменялся, на каждом этапе своего творческого пути привнося в мировую науку нечто новое.

Бодуэна называли и субъективным идеалистом, и диалектическим монистом, и стихийным материалистом, и наивным материалистом – но все эти ярлыки неверны в отношении к нему, потому что сегодня мы приписываем ученому точки зрения, более или менее удачно объясняющие инвариантную научную позицию Бодуэна в постоянно изменяющихся его взглядах. Его обвиняли в психологизме, в неогумбольдтианстве, в феноменологизме, в типологизме, в преувеличении роли математики в лингвистических исследованиях, в стилистике (его неофилология), диалектологии и т.д. – и во всех этих частностях видели философские основы его творчества. Ясно, что все такие повороты мысли ученого были связаны с методом и даже методикой, а не с методологией, не с философским осмыслением объекта-языка.

Бодуэн не случайно называл языкознание философией языка, стремясь к «философии языка и к обобщениям в области языкознания». Борясь

«с дутыми авторитетами, с косностью и рутиной, с „жречеством“, с „кастовостью“, с „научным чванством“ и, конечно, прежде всего с фальсификацией науки» (Щерба 1974: 384),

Бодуэн всегда признавал влияние на себя Лейбница и Гумбольдта, т.е. влияние лейбницианско-кантовской линии немецкого философствования (а не шеллингианско-гегелевской, как в московской научной среде). Это чисто внешнее отличие существенно, поскольку речь идет о различии содержательных форм «языкового мышления» (любимый термин Бодуэна): образно-понятийных у Лейбница – Канта и понятийно-символических у Шеллинга – Гегеля. От Лейбница же шло утверждение о том, что необходимо изучать живые языки, освободить языкознание от влияния филологии и во всех проявлениях предмета искать сущностные признаки объекта – инвариант. Построение сущностных характеристик на основе известных феноменов и есть тот новый метод, который Бодуэн обозначил в конце жизни – см. эпиграф.

В начале научной карьеры Бодуэн определенно кантианец, почему и принял предложение профессорства от Казанского университета, подобно Петербургскому, бывшего в то время активным сторонником «науки по Канту» (один из плодов такой науки – математическая теория Лобачевского). До Канта как бы не существовало (не принималось во внимание) личного взгляда на предмет, а после Канта в изменившемся соотношении между субъектом и объектом оказался элиминированный предикат как точка зрения на предмет. Внимание переместилось в сторону личностного, психологически оправданного познания в ущерб уже известному коллективному знанию. Повышение личностного начала в научном познании встречало со стороны Бодуэна полное одобрение, главным образом потому, что предметный мир знания удваивался: наряду с предметом опыта возникали и объекты разума. Сферы познания расширялись, включая в себя и формы научной рефлексии. Двунаправленность познания – от предмета и в сторону субъекта, и в сторону объекта – вызывала различный, но одинаково научный подход к феноменам той или иной науки. Предметное поле науки расширялось, а уяснение ее объектов позволяло творчески уточнять методы научного исследования.