Реализм и номинализм в русской философии языка

В отличие, например, от москвича Ф.Ф. Фортунатова Бодуэн не говорил о «материальной форме», материя и форма для него суть проявления разного уровня языковых феноменов; форма относительна, материя абсолютна. Что в этой триаде является собственно языковым – решает по-своему каждая научная школа, хотя выбор объекта определяется во всех случаях философской позицией. Для концептуалиста Бодуэна это, конечно, то, что «семасиологизуется» в фонетическом знаке; в таком случае то, что «морфологизуется», связывает фонетическое и семасиологическое (знак и значение) как форма. Для Фортунатова как реалиста, напротив, важно отношение семасиологического и морфологического – форма важнее материи, почему она и именуется «материальной формой». Для самого Бодуэна различение материи (Stoff) и формы (Form) в языке есть различие между внеязыковыми и чисто языковыми представлениями, причем каждая языковая единица на своем уровне совмещает в себе и материю, и форму (определяется тем, что именно семасиологизуется, а что морфологизуется) (Бодуэн де Куртенэ 1963: II, 185). При этом семасиологичен мир вещей, а морфологичен мир языка – их соотношение и направлено идеей-понятием (концептуализм).

Заметно, как изменяется точка зрения Бодуэна на язык по мере углубления в проективную сущность кантовских антиномий и категорий. Трудно сказать, в какой мере он зависит от философского осмысления лингвистических феноменов, свойственного его времени. Скорее всего, он сам обогащает подобное осмысление путем логического развертывания исходных постулатов своей теории. Ведь понятие «вещь в себе» и понятие о сущности феномена постоянно развивались. Для Канта «вещь в себе» – предмет (объект) опыта. Марбургская школа неокантианства, особенно влиятельная в России на рубеже веков, понимала вещь в себе как условие анализа и как задачу: «объект не дан, а задан». Вещь в себе как метод – это уже чистая феноменология, т.е. усмотрение инвариантных характеристик объекта интуитивным напряжением мысли. Два последних этапа в развитии исходной идеи Бодуэна связаны с раскрытием смысла предмета (в данном случае фонемы), а не его функции, что непосредственно определялось принципами петербургской филологической школы, для которой содержание (значение) важнее формы. В этот период своей деятельности Бодуэн понимает язык как «обширное царство значений» (там же: I, 260).

На первых порах, говоря о фонеме как инварианте совпадающих по функции звуков, Бодуэн еще полностью находился во власти сравнительно-исторического метода, поставившего своей целью реконструкцию праформы; праформа под знаком астерикса * и предстает как инвариант ныне явленных (живых в языке) форм, своего рода их инвариант; тем самым Бодуэн разрушал идею каузальности традиционной компаративистики (генезис вариантов) в пользу телеологической идеи ныне действующей функции. Инвариант прошлых состояний описывался как сущность настоящего.

4. Феноменология системы

Равным образом развивалось и представление о феноменологии. Для Канта это предмет опыта, для феноменологов начала XX века – непосредственно конструируемый феномен, который не скрывает в себе никакой сущности, но сам себя обнаруживает сознанию (т.е. субъекту) как самостоятельный предмет, с помощью априорных схем рассудка за путаницей слов, мнений и противоречивых оценок явления раскрывается смысл предмета. Теперь оказывается важной не функция в опыте и не психологическая ценность, но смысл самого феномена. Все эти этапы сознания объекта лингвистики в своем научном развитии прошел и Бодуэн. В качестве примера рассмотрим изменение его взглядов на понятие «системы».

Сначала это понятие Бодуэн «снимает» с представления о «точке зрения», т.е. того самого предиката, который был устранен Кантом из логической структуры знания. Язык как структура частей целого (идея 1871 г. – там же: I, 77), как

«направленная деятельность человеческого разума, упорядочивающего языковые явления» (идея 1889 г. – там же: I, 206)