Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского

«…этот факт впечатления от романа, от выдумки, от поэмы совпал в душе моей, нынешней весною, с огромным фактом объявления теперь идущей войны, и оба факта, оба впечатления нашли в уме моем действительную связь между собою и поразительную для меня точку обоюдного соприкосновения»[320].

Ф. М. Аостоевский. Дневник писателя

3. В 1878 году, когда русские войска стояли на расстоянии полдня пути от Константинополя (Стамбула) и в русской печати широко обсуждался вопрос о праве Российской империи, страны-победительницы, на захват Константинополя, т. е. на установление нового геополитического порядка в Европе и окончательное решение Восточного вопроса. Достоевский принял в этом обсуждении активное участие. Война в терминологии Достоевского, будучи «освободительной», вполне соответствует тому, что он сам называет «всемирной отзывчивостью», более того, она усиливает эффект «панславянского братства», тот же образ «русского человека» как «всечеловека» также вполне милитаристичен (не «русский человек» становится «всечеловеком», а «русский человек» и есть «всечеловек»). Другими словами, вся та активно-патриотическая и наднациональная лексика вполне пригодная для использовании в комментариях к войне. Вот заголовки разделов статьи из «Дневника писателя» за апрель 1977: «Война, мы всех сильнее», «Не всегда война бич, иногда и спасение» и т. и. Война предстает у Достоевского как один из вариантов позитивного мимесиса, совершенно бескорыстного и открытого героического дела народа. И как мощнейший фактор самоидентификации народной массы солдат становится ее сознательной и организованной единицей, теперь отечественное воинство – не масса и даже не народ, отстраненный от задач государства, а реальный субъект мировой политики.

<p><emphasis>Обособление</emphasis> или <emphasis>перевоплощение</emphasis>?</p>

4. Всякая политика по определению есть народная политика, народ и есть наивысший нравственный субъект мировой истории. К таким выводам приходит Достоевский, когда говорит о политике как чуть ли не врожденной способности панславянской общности («русский народ») к уникальному синтезу всемирных человеческих качеств. И не просто синтезу, а перевоплощению – способностью стать всем тем, что ты не есть… Заявляется переход к

европейскому сверхчеловеку, или европейскому все-человеку. Именно русский человек в лице своего национального гения Пушкина (этот идеал «русского человека») в силах совершить цивилизационный прорыв и войти в семью европейских народов не с каких-то культурных задворков, а с парадного крыльца, несущего европейским народам единство и примирение, братскую любовь как желаемое соединение всего, что их разъединяло. Достоевским называет способность «русского человека» к универсальному мировому синтезу человеческих качеств чудесным даром, неким инстинктом перевоплощения.

Приведем наиболее показательные фрагменты «речи»: