Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

Μ. Э. Керн не сделал зарисовок дворцовой башни – вероятно, потому, что она уже была как следует вычерчена Н. Б. Баклановым хотя бы в черновиках[589]. Некоторые архивные данные заставляют сомневаться, были ли измерения когда-то сделаны начисто. Часть изобразительных материалов о дворцовой башне, скорее всего, вовсе не были получены Ф. И. Успенским -обмеры и акварельные копии с фресок. На очередном заседании Комиссии по охране памятников Московское археологическое общество (документ от 11 (24) апреля 1918 г. за № и) сообщило, что Бакланов и Протасов представили Обществу предварительные материалы о поездке, а для «полной обработки собранного материала необходимы обмеры памятников и акварельные копии с фресок, находящиеся в распоряжении Академии». На запрос МАО о материалах Успенский ответил, что «обмеры памятников ожидаются от членов экспедиции, что же касается копий с фресок, то пересылка их сопряжена с такими трудностями и риском, что было бы неосторожностью отправить их почтой». Академия, озабоченная мерами к изданию всех материалов и трудов экспедиции, просит МАО уведомить, когда «московские члены экспедиции Н. Б. Бакланов и Н. Д. Протасов могли бы предоставить свои отчеты и имеющиеся у них материалы, о коих можно судить на основании отчета, составленного академиком Ф. И. Успенским, который при сем прилагается. Кроме того, академик Ф. И. Успенский доложил, что им были сделаны сношения с художником-архитектором Н. Б. Баклановым с предложением исполнить чертежи обмеров, сделанных им в Трапезунде, за 400 рублей, на что Н. Б. Бакланов ответил, что может исполнить чертежи за 5000 рублей. Запрошенные по этому поводу Π. П. Покрышкин и К. Романов ответили, что утверждение оценки чертежей Бакланова по обмерам его трапезундских церквей возможно лишь после осмотра всех материалов, собранных автором, особой компетентной Комиссией»[590]. Непременный секретарь Академии[591] доложил, что ни обмеры памятников Трапезунда, ни акварельные копии с фресок, «сделанные академическою экспедицией, в Академию не поступали до сих пор». Это все происходило на заседании 29/16 мая от 1918 г.[592], и других, более оптимистичных сведений у нас пока нет.

Однако фотографий интерьера и акварелей с внешними видами дворцовой башни в архиве достаточно. Некоторые даже ненапечатанные фотографии (или те, отпечатки которых оказались потеряны) недавно удалось обнаружить среди негативов экспедиции (СПбФ АРАН. Ф. 169. Оп. 1. Д. 20, 9). Несколько удобных ракурсов (западная стена цитадели с наименьшим искажением перспективы – рис. 5С, человек на лестнице – рис. 13С, сама лестница и виды с нескольких сторон) позволяют достаточно точно определить ее размер (на момент экспедиции) и указать, что башня была выше 13 м (от поверхности земли внутри акрополя), но была не более 21 м (естественно, сама крепость находилась на возвышении), а также примерный размер нижнего помещения дворцовой башни римского времени (не менее 8 метров в диаметре). Оценить это позволяют фотографии, сделанные Ф. Μ. Морозовым[593]. В 1917 г. там была устроена покойницкая. Есть и часть фотографий нижней постройки дворцовой церкви римского времени.

По этим фотографиям (рис. 15-17С) вполне возможно представить, что диаметр нижней части дворцовой башни был не менее 8 м без толщины стен. В СПбФ АРАН сохранилась фотография экспедиции, на которой более подробно изображена правая часть левой фотографии.

По свидетельству Энтони Брайера, данная часть была разрушена в 1944 г. после землетрясения[594]. Как писал Ф. И. Успенский, эта башня изначально была приспособлена к военным нуждам и лишь потом переделана в дворцовую церковь с изображением Св. Евгения[595]. Оно тоже сохранилось в архивах экспедиции (сфотографированная как в полностью раскрытом состоянии, так и в полуочищенном от турецкой штукатурки состоянии).

Одной из самых важных для руководителя экспедиции забот был поиск изображения покровителя города – Св. Евгения. На его поиск Ф. И. Успенский потратил достаточно много времени. В дворцовой церкви оно сохранилось лучше всего. Основываясь на некоторых изображениях трапезундских монет[596] (например, рис. 20С), можно сделать предварительное замечание о том, что его изображение в дворцовой церкви было вполне традиционным. На плане из книги митрополита трапезундского Хрисанфа (1933 г.) почему-то обозначены только ворота, дворцовой башни как будто нет. Почему-то он не указывает на ее расположение (рис. 138 указанной книги)[597]. На месте дворцовой церкви на его плане значатся «закрытые ворота», и больше нет других обозначений, хотя Ф. Μ. Морозов указывает на то, что он знал о нахождении там фрески Св. Евгения[598], – соответственно, мог знать или предполагать о наличии постройки.