Русские научные экспедиции в Трапезунд (1916, 1917 гг.)

Вероятно, дворцовая церковь Трапезунда была одним из последних научных занятий Ф. И. Успенского на склоне лет, поскольку неоконченный доклад о ней оказался вложенным в корректуру рукописи «Очерков из истории Трапезундской империи»[599]. Изображение Св. Евгения, сохранившееся в дворцовой церкви (рис. 18, 21, 22-28С), можно назвать каноничным: таким (с жезлом в правой руке, заканчивающимся крестом) его часто можно видеть на трапезундских монетах[600]. На монетах его изображение тесно связано с изображением императора, святой изображался на реверсе – лишний аргумент в пользу того, что в дворцовой церкви должно было быть, в соседстве со Св. Евгением, изображение императора, как и во многих других церквях Трапезунда[601]. В книге Э. Брайера и Д. Винфилда в башне при Св. Софии изображение Св. Евгения было, видимо, не совсем верно дополнено прорисовкой: верх жезла в руках Евгения, скорее всего, должен был увенчиваться не наконечником копья, а крестом. Помимо изображения Св. Евгения, внимание участников экспедиции и особенно Ф. И. Успенского было занято другой фреской, на которой первоначально академик заметил свв. Константина и Елену, а потом – портрет ктитора: «В изображениях по стенам верхнего отделения башни находится между прочим царственная фигура в орнате и с короной на голове. По ту и другую сторону головного убора значительно потертая надпись в 8 строк, в которой читаются имена непосредственных родоначальников, т. е. отца и деда основателей Трапезундской империи»[602] (рис. 30-31С). Надпись была опубликована как минимум дважды: Ф. И. Успенским и Э. Брайером и Д. Винфилдом[603].

Головной убор этого ктитора (рис. 31С), в котором одно время подозревали царственную особу, – единственная цветная акварель из репродукций фресковой росписи дворцовой церкви, выполненная участниками экспедиции (в данном случае – Н. К. Клуге, как указано в одном из отчетов[604]), которые должны были быть в архиве Трапезундской экспедиции[605]. Для анализа росписи Ф. И. Успенский хранил фотографии короны Св. Иштвана (рис. ЗЗС), который представляет собой «чистый тип византийской императорской стеммы XI в.», – корона была подарена св. Стефану папой Сильвестром II. Сравнив с сохранившимся в архиве изображением, можно предположить, что венец, изображенный в дворцовой церкви, выглядел так же, как одна из частей короны Св. Иштвана (часть собственно с золотыми пластинами)[606]. Цвета, изображенные на акварели и присущие короне Св. Иштвана, позволим себе сказать, одинаковые. Кроме того, в архивном деле в фонде Ф. И. Успенского хранятся фотографии пластин с головного убора Константина Мономаха. Это позволяет сделать предположение, что именно с этими образцами венцов Ф. И. Успенский сравнивал ктиторскую шапку.

Одновременно с этими материалами недавно были обнаружены и черновые записки Ф. И. Успенского – выписки из материалов Η. П. Кондакова о том, что «нельзя с уверенностью решить вопрос о происхождении венцов Карла Великого и Константина Мономаха, а также короны Св. Иштвана»[607]. «Шапка Мономаха не императорская стемма, но она легко может быть кесарским шлемом или почетным золотым шишаком кесаря. Все признают, но как они были первоначально устроены, этим никто не интересовался». Вероятно, с точки зрения Успенского, ктиторский венец может дать разгадку этому сюжету. Кроме того, в этих выписках, сделанных, видимо, из Кондакова, Успенский особо отмечает фразу о том, что только прибавка в виде креста в XII-XIII вв. на Западе означала корону царскую.

Исследование царского венца входило в изначальные планы экспедиции. Еще в докладе Я. И. Смирнова и А. А. Дмитриевского, который, кстати, посетил Трапезунд в 1897 г.[608] (Смирнов там также бывал), в феврале 1916 г. в Русском археологическом обществе указывалось, «что исследования последних лет отчасти уже доказали, отчасти дают всё новые и новые указания на то, что древнейшие наши христианские памятники Киева и Чернигова вовсе не являются, как то принималось прежде за не нуждающуюся в доказательствах истину, созданиями исключительно константинопольских мастеров; напротив того, многое в русских памятниках домонгольского периода вовсе не находит себе подобия в Цареграде и ближайшими источниками для много оказывается Анатолия; так, например, здесь, а не в Константинополе, нашлись ближайшие аналогии планам Софийского собора Киева и Спасского собора Чернигова; самую “Шапку Мономаха” академик Η. П. Кондаков признаёт изделием не Цареградским и в числе вероятных мест ее изготовления указывает и на Малую Азию; несомненные Малоазиатские рельефы можно указать на многих орнаментальных и фигурных рельефах Киева; еще менее выступают тесные связи нашего Юга с Анатолийским побережьем в различных мелких поделках последующих, XIII-XV веков»[609]. Видимо, эти мысли побудили Ф. И. Успенского сравнивать «мономахову шапку» и другие венцы с изображением ктиторского головного убора. Однако это исследование не было доведено до конца.