С тобой всё в порядке. Как жить, а не выживать с тревожным расстройством

Мне 34. Я в стойкой многолетней ремиссии, меня больше не беспокоят панические атаки, потому что я их просто не боюсь и филигранно купирую за пару минут в случае чего; пропала фоновая тревожность, часть фобий осталась в прошлом, часть претерпела значительные изменения в лучшую сторону. Мне 34, я выросла над своей тревожностью, начала относиться к ней по-дружески, и вот мы в паре живем уже несколько спокойных лет, дополняя друг друга. Она подсказывает, когда мне пора отдохнуть, когда стоит сказать «нет», стереть натянутую улыбку с лица, сходить к врачу или просто устроить себе день-тюлень. Я же с благодарностью отношусь к ее сигналам, принимаю ее как часть себя, не пытаюсь прогнать ее из своей жизни. Мой тревожно-мнительный психотип со мной навсегда, но тревожное расстройство больше нет, хотя это все еще не значит, что я не могу сталкиваться с его симптомами. Я живу эту жизнь впервые, и не могу быть готова ко всему (да и не должна), хотя и кажется «ну, хуже уже не будет». Будет. Было.

Мне 34. Второй год живу на острове Маврикий со своим мужем Максом. Мы переехали сюда на неопределенное время, но уже успели завести прочные отношения с островом и людьми, живущими тут. Пока я как истинный невротик с отсутствующим чувством безопасности работаю каждый день под кондиционером, изредка окунаясь в бассейн, Макс плавает в лазурном океане, ходит в горы, живет, наслаждается каждым днем и заводит друзей. По соседству с нами живет чудесная пара белорусов – Таня и Сережа с дочкой Кристиной. У них все так же: невротик Таня любит работать, нейротипичный Сережа – жить.

Мне 34. Я живу на острове Маврикий со своим мужем Максом в доме с бассейном. На часах 19 с копейками, и мы ужинаем, смотря сериал. Сегодня у нас день-тюлень, потому что за окном весь день льет тропический ливень, и мой любимый бассейн вышел из берегов. Доев, Макс встает из-за стола и берет печенье. Мы купили его сегодня. Оно рассыпчатое, ванильное, французское. Он кладет печенье в рот и через секунду начинает кашлять. «Господи, Макс, не торопись, я не отберу», – говорю я. Обычно он откашливается очень быстро, лишь бы я не стучала его по спине со всей дури, но не сегодня. Сегодня он продолжает кашлять. Я напрягаюсь, но не поворачиваюсь на него. Жду, что сейчас все прекратится, потому что боюсь, что мой страх станет явью. Макс встает. Я вижу это боковым зрением. Он встает и, продолжая кашлять, показывает мне на свою спину, что означает «постучи». Самый жуткий страх стал явью. Мой самый близкий человек на свете подавился, и сейчас задыхается. Я слышу этот хрип. Вскакивая, я говорю: «Успокойся, я сейчас тебе помогу, главное не суетись и не паникуй». Я демонстрирую спокойствие и нарочитое равнодушие, глупо надеясь, что это должно его успокоить.

Внутри меня все клокочет, внутри меня все орет.

Мои очень длинные руки обхватывают его грудь для приема Геймлиха и не смыкаются. Черт! Они не смыкаются! Но я не смогу помочь Максу, не обхватив его! Я говорю ему: «Бросайся грудью на спинку дивана», она высокая и жесткая и под его весом должна помочь диафрагме сократиться, чтобы вытолкнуть чертово печенье. Макс хрипит, но выполняет мои указания. Время превращается в мед. Оно липко тянется, а мы, застрявшие в нем, не прекращаем попытки спастись. Никакой панической атаки, никакой тревожности, ни единого намека на растерянность и панику у меня нет – мой мозг работает на пределе своих возможностей, перебирая варианты. Я четко понимаю, что, если сейчас он потеряет сознание, я не погружу его в машину, не довезу до больницы – не спасу. Напуганная маленькая часть меня уже забилась в угол подсознания, планируя дальнейшую жизнь без него и оплакивая потерю, взрослая и рациональная часть за долю секунды сообразила, что руки Сережи, живущего в соседнем доме, смогут обхватить грудную клетку Макса и выполнить прием Геймлиха.

Одной рукой я стучу по спине задыхающегося Макса, другой ищу контакт. «Таня, пусть Сережа подойдет сейчас к нам как можно скорей, Максим подавился, нужна помощь», – говорю я. И Макс и Таня впоследствии расскажут свою версию, в которой я истерично ору в телефон: «Таня! Сережа! Сюда! Быстрей! Максим умирает!»

Сережа успел.

Мы все прожили миллион разных эмоций и сценариев за четыре минуты. Даже маленькая дочь Сережи и Тани, услышав мой крик в телефоне потом долго приходила в себя. В тот вечер мы все сделали выводы, стали ценить жизнь и своих близких еще сильней, Макс зарекся есть рассыпчатое печенье, а я «улетела» в диссоциацию на две недели.

Две недели я не существовала как единое целое, меня разорвало в клочья, отделив чувства, мысли и ощущение себя в пространстве.

Какая-то часть меня попрощалась с Максом, какая-то часть меня должна была это пережить. И она переживала. Я говорила о произошедшем всем, кого встречала, по кусочкам отдавая свое переживание другим людям.