СССР и Гоминьдан. Военно-политическое сотрудничество. 1923—1942 гг.

В то время, когда Чан Кайши последовательно проводил военные операции против советских районов, Исполком Коминтерна и Дальбюро ИККИ посредством резолюций и директив, а также через своих представителей в Китае, фактически, осуществляли стратегическое планирование действий Красной армии и КПК. В частности, рекомендации ИККИ от марта 1933 г. ориентировали КПК «сохранять и укреплять живые силы, усилить учебу, повышать боеспособность и дисциплину, форсированно продолжать формирование Красной армии»³⁹⁰. В той же телеграмме отмечалось: «Обороняя советские территории… нужно сохранять подвижность Красной армии и не привязывать ее ценой существенных потерь к территории… Нужно избегать невыгодных столкновений с большими силами противника»³⁹¹. Директивы Дальбюро ИККИ 4-му фронту РККА Китая и советским районам в провинциях Хубэй, Хэнань, Аньхуэй от февраля 1933 г. содержали детальные распоряжения о тактике ведения военных действий. Они касались отдельных корпусов и армий с указанием задач, районов дислокации врага³⁹². В августе 1934 г., когда в Центральном советском районе сложилась критическая ситуация, Политкомиссия Политсекретариата ИККИ приняла решение о создании в одном из портов Южного Китая аппарата для переброски оружия блокированным силам КПК, а также об отправке в 4-ю армию военного специалиста³⁹³. Общий характер директив ИККИ свидетельствовал о подготовке КПК к длительной вооруженной борьбе против ГМД с применением методов партизанской войны.

С точки зрения Чан Кайши, ставившего в качестве первоочередной задачи подавление оппозиции и централизацию власти в стране, действия Москвы воспринимались как вмешательство в дела Китая. Высокая активность ИККИ лишь усиливала конфронтацию КПК и ГМД и влекла ожесточение гражданской войны. Вполне естественно, что это вносило дополнительную напряженность в советско-китайские отношения.

Это привело к безрезультатному окончанию в 1933 г. переговоров о заключении советско-китайского договора о ненападении. В докладе от 30 января 1934 г. Д.В. Богомолов выделил следующие мотивы, определявшие позицию ГМД в этом вопросе: «Ожидание войны между Советским Союзом и Японией, уверенность в неизбежности такой войны… Нанкинское правительство не желает связываться с нами пактом, опасаясь, во-первых, репрессий со стороны Японии… во-вторых, не желая связывать себе руки в случае, если война между СССР и Японией действительно возникнет»³⁹⁴. Однако, как следует из вышеизложенного, круг противоречий между Москвой и Нанкином был значительно шире.

В совокупности это привело к смене приоритетов в советской внешней политике: сближение с Китаем временно уступило место идее коллективной поддержки мира и безопасности в регионе. Характерной чертой нового курса СССР стал призыв к «дипломатии мира»³⁹⁵ с целью поиска потенциальных союзников и получения времени для укрепления своей обороноспособности.

Москва прогнозировала новый виток эскалации напряженности на севере АТР. 29 марта 1935 г. в беседе с заместителем министра иностранных дел Англии А. Иденом И.В. Сталин отметил, что опасность ситуации на Дальнем Востоке заключалась в неопределенности планов Токио. По его мнению, временное улучшение положения сохранялось «лишь до тех пор, пока Япония не переварит Маньчжурию», после чего развитие агрессивных тенденций должно было неизбежно продолжиться³⁹⁶. Однако предложения Москвы объединить усилия держав с целью сохранить расстановку сил в АТР, неоднократно озвученные НКИД в 1933–1935 гг., не были поддержаны³⁹⁷.

Усиление военной угрозы со стороны Токио, а также отсутствие прогресса в попытках обеспечения коллективной безопасности вынуждали НКИД искать альтернативные пути стабилизации обстановки на Дальнем Востоке. Идея заключения Тихоокеанского пакта продолжала обсуждаться до осени 1937 г. Вместе с тем внимание Москвы вновь было обращено на Китай. Однако он интересовал руководство СССР уже не как арена классовых боев, а как потенциальное средство решения актуальных задач в области госбезопасности.