Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

А: Для меня достаточно того, что эти дети ездили в поместье «Неверленд» и теперь, по прошествии 20 лет, готовы часами об этом рассказывать. Уже сам этот факт означает, что там произошло что-то ужасное.

К: Если двое взрослых людей нам рассказывают о своем травматичном опыте, мы, как общество, не обязаны вникать в детали. Эти люди имеют право быть услышанными, и их слова должны быть приняты на веру просто потому, что им важно об этом рассказать.

А: Даже если они говорят не вполне правду – у них есть на это право.

К: Почему они так долго молчали?

А: Почему этот вопрос нас так волнует?

К: Этот вопрос всегда звучит, когда обсуждают громкие секс-скандалы.

А: Мое мнение: если отвлечься от секс-скандалов, окажется, что у каждого человека есть обиды, которые он помнит много лет, но публично не обсуждает.

К: А у меня другая теория. Когда речь идет только о насилии, люди молчат от стыда, который им помогают преодолеть, например, флешмобы вроде #MeToo или коллективные иски. Но история с Майклом Джексоном другая. Эти мальчики считали, что у них настоящий роман.

А: Да, и более того, даже испытывали ревность.

К: Испытывали ревность, чувствовали себя особенными. Майкл Джексон звонил, часами с ними разговаривал, он жил с ними, он путешествовал с ними и так далее. Для них это был опыт любви, пусть и травматичной. Но, когда у них появились собственные дети, они увидели, насколько беззащитен и невинен маленький ребенок. Когда вокруг началось движение #MeToo и прозвучало много чудовищных историй, отношение Робсона и Сейфчака к тому, что с ними произошло в детстве, изменилось. Им пришлось осознать, что их использовали, над ними было совершено насилие. Из субъектов отношений они превратились в объекты. Это душераздирающая, мучительная трансформация, человеческой психике совершенно не свойственная. Нам свойственна адаптивность, мы придумываем оправдания тому, что произошло, называем любовью то, что никогда ею не было.

А: Интересно, ради кого сейчас Робсон и Сейфчак это делают – ради себя или ради своих детей?

К: Какие цели преследуют два человека, которые публично рассказывают о том, что с ними было, уже после смерти Майкла Джексона? Многие считают, что их интересуют деньги.

А: Когда человек часами про что-то рассказывает, дело явно не только в деньгах.

К: А если их и правда интересуют деньги? Меняется ли что-то от этого? Разве мотивация может быть хорошей или плохой, если человек рассказывает о том, что над ним было совершено насилие? Почему-то никто не верит в отсутствие скрытых мотивов, всегда ищут какие-то объяснения. Я-то как раз думаю, что люди могут часами о чем-то разговаривать из-за денег. Но вот хорошими актерами они все равно не станут. Эти выросшие мальчики рассказывают так, что я им верю. А если я им верю, мне все равно, почему они решились на съемки. Мне кажется, что все эти споры связаны с тем, что мы не способны верить людям, которые действуют не так, как действовали бы мы сами в подобной ситуации. Если мы сами не готовы выйти и публично рассказать историю своей травмы, мы не можем понять мотивацию человека, который так сделал. Этому надо учиться. Как и тому, чтобы чувствовать боль другого человека, даже если ты не понимаешь, почему ему больно. Если помнишь, в #MeToo были истории, в чудовищности которых невозможно усомниться, а были и такие, в которых насилие казалось совсем неочевидным. Если тебе в каком-то месте не больно, это совсем не значит, что будет не больно и другим.

А: Но для этого и существует культура – мы можем понять, что кому-то больно потому, что про это написаны книги и сняты фильмы.

К: А если про это еще не написаны книги? И не снято столько фильмов? Можем ли мы считать посты в соцсетях новыми книгами и новыми фильмами?

А: Когда их будет 100 000 – сможем. Или когда они будут так же талантливо написаны. Очевидно, что искусство работает тем лучше, чем оно талантливее. А роль искусства состоит, в частности, в том, чтобы научить нас понимать эмоции, потому что рациональный разговор вроде того, что мы с тобой ведем, по определению не подходит для того, чтобы научить кого-то эмпатии.

К: Хорошо, а как быть с тем, что Майкл Джексон сам, судя по всему, был жертвой насилия? Что это меняет? Это же в детстве может совершенно деформировать всю картину мира. Мне кажется, человек, с которым что-то такое происходит, уже не может нести полную ответственность за то, что делает.

А: С одной стороны, очевидно, что Майкл Джексон был просто ребенком всю жизнь. Плохим или хорошим, но ребенком. И, вероятно, его талант исполнителя с этим прямо связан. Но с другой – нельзя оправдывать насилие тем, что с человеком произошло ужасное в детстве. Насилие действительно самовоспроизводится, но это же не вирус, который все подхватывают и передают дальше. Именно поэтому рассказ Робсона и Сейфчака – невероятный подвиг. Они отказываются передавать этот вирус, они пытаются остановить эпидемию.