К: Но можем ли мы предполагать, что каждый человек, ставший жертвой домашнего насилия, склонен быть агрессором и воспроизведет это насилие в дальнейшем? Должны ли мы следить за такими людьми?
А: Нет, конечно. Все-таки человек необязательно воспроизводит поведенческие паттерны, свойственные его родителям или окружению. Иногда он находит в себе силы от них отказаться.
К: Но для этого он должен признать, что с ним происходило что-то плохое.
А: Как герои нашего фильма. Но главная проблема с паттернами на самом деле другая. Когда что-то становится паттерном, например насилие над детьми, все вокруг делают вид, что этого не замечают. И это страшно – на одного человека, действительно совершающего насилие, приходится 20 человек, которые об этом знают. И для них это тоже в некотором смысле травматический опыт, который они воспроизводят. Они видят, что происходит насилие, и принимают решение, пусть даже мучительное, не вмешиваться. Ситуация повторяется, а потом еще раз и через какое-то время становится нормой. Поэтому, какой бы ни была обратная сторона внезапно охватившего всех осознания, что мы живем в мире повторяющегося насилия, и в частности насилия над детьми, сколько бы охот на ведьм оно ни открыло, есть надежда, что людей, для которых насилие перестанет быть нормой, будет все больше.
К: Представление о норме действительно меняется. В начале нашего разговора мы обсуждали, как будем теперь относиться к музыке Майкла Джексона. И если с музыкой у меня проблем не возникло, то с Питером Пэном, который упоминается в фильме, оказалось не все так просто. Теперь я совершенно по-другому смотрю на эту книжку. Мне в ней везде чудятся эвфемизмы и намеки. И надо сказать, многое в наше время стало восприниматься по-другому – от сказок Чуковского до фильма «Леон» про отношения взрослого киллера и маленькой девочки. Нам теперь нельзя показывать такие фильмы детям? Или сначала нужно читать огромную лекцию?
А: Если оптика так меняется, то возникает логичный вопрос: травма героев фильма «Покидая Неверленд» – настоящая? Или ее создало общество, которое рассказало им, что они жертвы?
К: Почему мы считаем, что роман взрослого мужчины с семилетним ребенком – это ужасно? Так решило общество. И пока оно не рассказало об этом Робсону и Сейфчаку, они считали то, что с ними происходило, любовью. Между прочим, пока Джексон ходил с этими детьми за ручку, спал с ними в одной кровати, общество делало вид, что все в порядке.
А: Мне кажется, можно бесконечно спорить о том, что случилось между Майклом Джексоном, Уэйдом Робсоном и Джеймсом Сейфчаком. Но после того, как мы посмотрели фильм «Покидая Неверленд» и вспомнили свои 1990-е, одну вещь мы знаем точно – общество тогда было совершенно больным на голову.
Авторам подкаста «Так вышло» пришло письмо от слушателя: «Мне поставили диагноз циклотимия[61], насколько этично и правильно мне будет говорить об этом своим родным и близким, чтобы объяснить порой странное мое поведение? Или стоит диагноз оставить при себе, чтобы на меня не повесили ярлык «психбольной»?»
Катя: Этично ли объяснять диагнозом свое поведение? Как себя вести, если диагноз у кого-то из твоих близких? Прежде чем я начну зачитывать свой список диагнозов и поддержу таким образом нашего слушателя, я хочу знать, что ты думаешь о людях с психиатрическими диагнозами?
Андрей: Я считаю, что психиатрический диагноз – это в большой степени конструкт. Это всегда некоторый континуум людей с разными проявлениями.
К: Спектр.
А: Да. И ты можешь на этом спектре в разных местах поставить точку и в разных местах сказать – вот, дальше уже диагноз. Что мне тут интересно с точки зрения этики? Если у человека есть некоторая особенность, не важно, психиатрическая или не психиатрическая, то можно относиться к ней по-разному. Либо считать эту особенность органической частью этого человека, и тогда единственный способ с ней жить – уметь ее принимать и учиться с ней работать. Либо рассматривать эту особенность как что-то, с чем нужно бороться и справляться. С одной стороны – полное принятие, а с другой – «ползи, ползи, ножки вырастут».