Так вышло: 29 вопросов новой этики и морали

К: У меня была депрессия тогда, когда это еще не было модным, – когда мир еще не относился так серьезно к психиатрическим диагнозам. Как тогда полагалось, я скрывала свою депрессию и тайком пила антидепрессанты. И очень уважительно относилась к своему состоянию и, конечно, очень многое объясняла тем, что у меня проблемы с захватом серотонина. Тогда в России даже речи не было о том, что люди с психиатрическими диагнозами имеют право на сочувствие и сопереживание. Следующий депрессивный эпизод случился у меня спустя много лет, когда депрессия была у каждого второго, даже уже почти вышла из моды и только-только зарождался новый тренд на биполярное расстройство, которое у меня тоже есть в легкой форме. Когда депрессия и биполярное расстройство стали публичной и очень одобряемой вещью в нашем социальном кругу, я снова стала скрывать этот факт. Как-то неловко – если у всех биполярка, разве можно ею что-то объяснить?

А: Ты так рассказываешь обо всем этом, как будто не считаешь упомянутые тобой диагнозы настоящими. И это интересно само по себе, потому что ты таким образом двигаешься по спектру отношения к психиатрическим диагнозам. Такое движение неизбежно. Мы – и как отдельные личности, и как общество – не можем сместиться в этом спектре ни до конца вправо, ни до конца влево. Потому что, если отменить идею реальности психиатрических диагнозов, мы не сможем оказывать помощь людям, которым она нужна, или вмешиваться, когда люди становятся социально опасными. А если полностью превратить идею психиатрических диагнозов в социальный конструкт, мы рискуем тяжелую болезнь превратить в пшик.

К: Моя ирония была защитной реакцией, а не попыткой сказать, что психиатрических диагнозов не существует. В нашем обществе, особенно в самой прогрессивной его части, все процессы идут с невероятной скоростью. Мы еще не успели свыкнуться с мыслью, что депрессия – это реальность, а биполярное расстройство – это не плохой характер, не плохое настроение, как оказалось, что эти диагнозы – реальность уже практически для всех.

А: В разной степени.

К: Безусловно. И тут возникает вопрос – если это реально для всех, должен ли диагноз менять что-то в моем отношении к жизни? Если у меня депрессия и мне тяжело выходить из дома, могу ли я использовать ее как оправдание своих опозданий? Особенно с учетом того, что у всех вокруг вообще-то тоже депрессия.

А: Чем плоха фраза «Я всегда опаздываю, примите меня таким, какой я есть»? Тем, что от человека требуется во всех жизненных обстоятельствах немножко себя преодолевать и немножко идти навстречу окружающим. И если кто-то говорит, что не будет идти навстречу окружающим, его считают плохим человеком. Я уверен, что у большинства людей есть свои особенности, с которыми им трудно жить и мириться. Но нужно стараться их как-то нивелировать, всегда делать на шаг больше, чем хочется.

К: Ты все-таки из тех, кто говорит «возьми себя в руки». Но я тебе на это скажу, что, кроме уже перечисленных диагнозов, у меня есть еще – мой тип личности отчасти можно отнести к психопатическому. И один из его симптомов – проблемы с сопереживанием, то, что люди называют бессердечием. Ты спросишь меня, как я со всем этим существую? Я отвечу – если ты добавишь к любому диагнозу слово «высокофункциональный», ты получишь обычного человека. Я – высокофункциональный человек с шизоидным, нарциссическим, психопатическим, депрессивным и биполярным расстройствами. Это значит, что в принципе я веду себя как нормальный человек, но иногда мое поведение выглядит как скотство. Ты не представляешь себе, сколько я преодолеваю, чтобы вести себя по-человечески тогда, когда мне это, согласно моим особенностям, совершенно несвойственно. Тебе что-нибудь дает это знание про меня?

А: Что значит «что-нибудь мне дает»? У меня много недостатков, но я людей не оцениваю исключительно по тому, что они мне дают. Но мне все равно кажется, что у любого человека есть свои особенности. Я, например, считаю, что моя леность природная тоже особенность.

К: Если бы ты был у психолога, то первое, что узнал, – лени не существует.