Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Нет, нет, не помру, пока не будут напечатаны еще две книги, пусть все прочтут «Моя жизнь в труде и борьбе» Судакова и контрдействием к нему записи, которые ведет Лужский, уничтожая свои старые записные книжки. Как там у трамвайной остановки близ Дома Советов, где как театральные афиши объявляются идущие здесь заседания очередных процессов Промпартии и прочее. И как там переносили остановку и люди продолжали выпрыгивать здесь. И какая там поразительная запись относительно соболей и как их жалко, этих соболей. Все передохли. Хотели, чтобы им было лучше, а они передохли. Никто не хотел, чтобы они передохли, а они передохли. Вот это какое-то тихое смирение человека, который говорит о собственном своем классе, о купцах, что вот они тоже передохли. Он готов признать, что купечество было сословие вредное. Он подростком чувствовал себя виноватым перед дворянами – родители ведь выходцы из Шуи, разбогатели, как все в этой Шуе, на производстве хозяйственного мыла, приобрели в Москве захиревшую усадьбу Лопатина. Тот самый участок, где был замечательный фруктовый сад с замечательными славившимися абрикосами. А потом сад и дом Степановой[27]. Та самая Степанова, которая уйдет от Горчакова и из квартиры Горчакова. Была приглашена гостеприимно Василием Васильевичем как угодно долго жить в его доме, в том самом, который куплен у Лопатина и где цвели по весне абрикосы. Так хочется, чтобы все это было напечатано. Там вызревали абрикосы. Абрикосы вызревали, потому что у Василия Васильевича была легкая рука. Почти все студийцы, которые прошли свою молодость рядом с ним, были счастливы в профессии. Заодно опубликуем наконец письма Василия Васильевича к Константину Сергеевичу. Василий Васильевич просит послушать молодого и талантливого из Незлобинской студии. Этот молодой и талантливый тот самый Синицын[28], который будет Яго. Идеально тактичное письмо, и идеальное знание того, кому оно адресуется.

Толечка, это надо издать. Со ссылкой, что неразборчивость почерка очень преувеличена. Тем более что большая часть до нас дошла уже в перепечатанном Ольгой Сергеевной [Бокшанской][29]. А Ольга Сергеевна читала руку своего свекра превосходно. Да и у меня довольно много переписано. Может быть, уместно будет потом вспомнить про дружбу Олега Николаевича с внуком Василия Васильевича[30].

Толечка, замечательный театр, он же праведная земля, он же террариум единомышленников, он же утопия. <…>

В связи с И. Судаковым предлагаю выслушать обе стороны. Впрочем, есть и третья, и четвертая, и пятая стороны. В общем, начинаем серию, поскольку и ты и я остались в живых. Что же нам теперь делать, будем работать. Не оставлять же столько хорошего в замыслах.

Целую, люблю, благодарю бесконечно. Хочу видеть, хочу исходить в благодарностях, пусть все идет правильно.

Твоя И. Н.

21.09.2019

Москва

Толя, дорогой!

У меня три дня праздника после трех дней волнений и огорчений. Я убивалась, потому что мой старый телевизор – как все его ровесники – трансляций не принимает. И мой племянник Алеша напрасно покупал к нему приставку: после двух часов возни с нею все равно ничего не было видно. Но я недооценивала, как наш народ сметлив: некто Мила, подменяющая мою патронажную сестру, в свои 69 лет вполне сдружилась с интернетом, и вот я с утра с 17 сентября по нынешнее утро включительно видела все-все и сверх всего[31].

Итак: Толя, по-моему, это прекрасно. Прекрасно тем, как все естественно, как все подготовлено долгой, хорошо сложившейся жизнью человека, органически содержательного и одаренного интересом встречным и поперечным. Этот человек к тому же разборчив и с годами все более вслушивается не только в контакты фактов искусства, но и в странную нашу жизнь, как она выражается в личностях. Спасибо Миле, она дала мне просмотреть и знакомые мне ранее «Силуэты»[32]. Силуэты показались мне на этот раз занимательнейшим образом между собой сплетенные в своих различиях. Мне кажется, что они связаны друг с другом, как друг с другом связаны двенадцать фигур на часовой башне в средневековом городе. Когда бьет полночь, проходят все 12 фигур. Смерть их провожает. Из тех, кто прошли силуэтами сегодня, многие, ну, не многие, но все же живы. Из трех фигур нынешнего цикла, слава Богу, Кочергин и Бархин не отбыли. Дело не в месте нынешнего пребывания, а в путях, в мотивах времени, в красоте башни. А также в шуме города и листвы близ часовой башни.

Это рассказы о театре, существующем в «зимней стране» с ее звуками, которые (см. из Барона Мюнхгаузена) «в лютые морозы замерзают, а потом оттаивают». И вылетев из рожков, наполняют собой пространство. Рожков несколько? Их сотни, если не больше…

Толя, мы очень многих встречали. В твоих нынешних собеседниках звуки, слава Богу, не замерзали. Это, скорее всего, счастливая случайность.

Зимняя страна. Как в ней жить?