Третья цифровая война: энергетика и редкие металлы

Вот распространенный пример, отражающий ситуацию, захлестнувшую всю планету. Сегодня некоторые государства ограничивают доступ иностранных предприятий к тем или иным горнодобывающим зонам. Так, в 2013 году монгольские власти заблокировали обществу Rio Tinto операции по разработкам медного месторождения Ойю Толгой (Oyu Tolgoi) в пустыне Гоби[234]. Мы также видим, что государство блокирует проникновение горнодобывающих компаний под иностранными флагами, как это произошло в канадской провинции Саскачеван, где в 2010 году была внезапно остановлена попытка поглощения канадского предприятия PotashCorp, ведущего производителя калийных удобрений в мире, англо-австралийским предприятием BHP Billiton. К этому добавляется внедрение государства в традиционно частный капитал горнодобывающих групп. Например, чего добивается Катар, увеличивая свою долю участия через государственную компанию Qatar Mining Company в таких добывающих корпорациях, как транснациональная швейцарская группа Xtrata[235], и получая разрешения на разведку многочисленных месторождений в Мали или в Буркина Фасо?[236] Однако активность этой маленькой страны Персидского залива не соответствует ее потребностям в металлах[237]…

И, наконец, особенно необходимо вспомнить об ограничении свободной торговли металлами. Кроме Китая есть сенсационный случай с Индонезией. В 2009 году эта страна с мощной горнодобывающей промышленностью объявила серию эмбарго на экспорт почти всех необработанных минералов, находящихся на архипелаге. Эмбарго было объявлено на никель, олово, бокситы, хром, золото и серебро. «Мы должны обеспечить суверенитет нашего сырья», – утверждает высокопоставленный индонезийский чиновник из Джакарты. – «Всякое политическое действие, касающееся наших рудных богатств, должно решаться и проводиться не иностранными государствами, а нашим правительством»[238]. По признанию Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), есть и другие многочисленные примеры. Недавно было проведено исследование торговли сырьем и наложений разными странами ограничений на экспорт. С 2009 по 2015 год было отмечено более девятисот запретов[239]. ОЭСР составила удивительный график, показывающий изменение количества реальных мер, начиная с 1961 года: это число оставалось на относительно низком уровне до 2005 года, кривая начала резко подниматься, начиная с 2006 года, и с тех пор не снижается.

Впрочем, такие ограничения соблюдаются почти для всех руд и металлов. Аргентина уже поставила барьеры для экспорта 37 минеральных ресурсов, а Южная Африка сделала то же самое для меди, молибдена, платиноидов и алмазов. Индия поставила ограничения для хрома, марганца, железа и стали. Казахстан – для алюминия, а Россия – для вольфрама, своих бокситов меди и олова. Как же объяснить размах такого явления?

Страны-производители в большинстве своем являются развивающимися. Усиление среднего класса, более процветающего и более остальных потребляющего ресурсы, является в этих странах новой данностью, которую правительства должны принимать во внимание. Объяснение содержится также в том, что ресурсы, используемые локально, должны скорее удовлетворять внутреннее потребление, чем потакать аппетитам иностранных клиентов. Плюс к этому постоянно развивающееся экологическое сознание и действия по противостоянию местным горнодобывающим предприятиям, которые прежде существовали только на Западе. Такие гражданские движения побуждают государства ужесточать социальные и экологические ограничения, и это удлиняет задержку ввода в действие новых шахт.

А теперь культура сопротивления развивается от Джакарты до Улан-Батора, от Буэнос-Айреса до Претории. Более образованные новые средние классы являются более чувствительными к тому, что они теперь считают распродажей своих природных ресурсов. По их мнению, ответственные политики следуют идее восстановления экономического равновесия между развивающимися странами, часто застрявшими в стагнации, и более развитыми, динамичными и жаждущими благополучия. Протекционистские меры должны быть направлены на самоутверждение стран, освобождающихся от западной зависимости.

Это не новость: начиная с 1960-х годов, волна независимости, прокатившаяся по странам третьего мира, сопровождалась требованиями суверенитета на природные ресурсы[240].

В Африке Гана национализировала в 1958 году золотые копи в Ашанти (Ashanti), прежде находившиеся в руках Британии. То же самое сделала Демократическая республика Конго (ДРК) в 1965 году, вслед за ней Танзания в 1967, Замбия в 1970 и Зимбабве в 1980-х годах. Затем повсюду прокатилась либеральная волна… И надо было дождаться китайской политики квот на экспорт редких металлов, чтобы это явление снова стало развиваться – и множиться – на всех пяти континентах. «Китай спровоцировал национализм природных ресурсов, – заметил американский эксперт, – не только на своей территории, но и во всем мире»[241].