Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Не вынося теперь этического суждения о вышеприведенном, далеко неполном перечне деяний, – не потому что их вообще нельзя оценить, а потому что такой суд должен быть у места и при учете всех обстоятельств, – заметим в общем: Смута востребует меры чрезвычайные, и все они в последующем получают если не оправдание, то легализацию самим фактом дальнейшего существования государства. Большевистская революция отличалась от других актов подобного рода именно радикальным разрывом с культурной и религиозной традицией, но не цинизмом как таковым и даже не изменой присяге как таковой.

Профиль императора Ивана Антоновича на монете 1741 года

Вопрос, следовательно, не сводится к методам политической борьбы. Если белые вели ее чище, чем красные, то как раз в этом они оказались нарушителями традиции, по счастью, не только российской; и если они нарушили ее (хотя не все историки согласны в том, что белый террор отличался от красного качественно, а не только количественно), то, может быть, оправдали себя, вместе с тем исполнив предначертание судьбы. Вопрос же заключается в том, почему определенная, по традиции готовая к применению любых чрезвычайных мер группа людей обладала такой идеей, которая придала ей нужную энергию и сплоченность для достижения своих целей? В 1612 году такой идеей обладали православные русские люди, они были настолько сильны, что в ходе движения на Москву даже предъявляли к себе нравственные требования, налагали на воинов пост, следили за воздержанием от блуда и сквернословия. В 1917 году сила была не у таких людей, хотя тоже идейных. Почему?

В год смерти Сталина, когда завершился большой исторический этап и можно было в каком-то смысле подводить итоги, видный церковный мыслитель эмиграции отец Константин Зайцев, автор целого цикла статей о русской идее, в статье под знаменательным для нас названием «Третий Рим» писал: «Кто понимал роковую двойственность защищавшейся ими Империи, заключавшей в себе не только “Святую Русь”, ею хранимую, но и целый комплекс явлений, воплощавших в себе “отступление” от Святой Руси, а потому родственных революции? […] Не затруднится ли каждый из нас, не придет ли даже в известное замешательство, в растерянность, пытаясь дать ответ на так поставленный вопрос?»

До революции, а еще точнее, до 1930-х годов Москва, как известно, была городом «сорока сороков» церквей. Ее, златоглавую, воспел еще Пушкин, и этот образ остался литературным фактом вплоть до нашего времени, когда архитектурный облик столицы все больше определяется другими доминантами. У христианина естественно возникает вопрос, почему Бог предал осквернителям сокровища многовековой духовной жизни: храмы, иконы, священные сосуды для совершения Евхаристии. Разве не искупила неправедных доходов русских вельмож и купцов их обширная храмоздательная и благотворительная деятельность? Древнерусский взгляд на вещи, преемствующий от библейского, вносит здесь необходимую ясность. Когда Русь только получила патриарха и восчувствовала свою обязанность учить народы, святитель Иов Московский писал в послании митрополиту грузинскому Николаю учительные словеса, в том числе такие: «Аще и церкви созиждем и всяческы украсим, грехы ж и страстьми и скверными делы себе оскверняем, тогда ни святых церквей, ни Своего изображения, ни Пречистых Таин щадит Бог, в страх и целомудрие хотя обратити согрешающая».

Церковное сознание начала ХХ века в своих наиболее ревностных представителях именно так и смотрело на процессы, которые постепенно вели к революции. Приведем высказывания трех из них, относящиеся ко времени около русско-японской войны.

«Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы, Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей. Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени; служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех степенях служения – поголовное самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс – коллекция обезьян – подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, еле содержит катехизис, – до развития ли ему христианских идеалов и освящения ими себя и других? […] И при всем том мы – самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там – мрак и гнилость; а сильны мы так, что шапками всех забросаем. […] Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию, – сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!» (равноапостольный Николай Японский, 1904).