Целительная сила безделья. Как отдыхать без угрызения совести

Те, кто хоть однажды сталкивался с зависимостями, своими или близких, знают, что жизнь такого человека напоминает качели. Есть период эйфории, радости, колоссального удовольствия, а потом случается жесткий откат – когда все настолько хреново, что невозможно терпеть. И тогда зависимый готов сделать все, что угодно, чтобы вернуться в то кайфовое состояние. Проблема состоит в том, что оба этих состояния – сверхрадости и ужасной грусти – похожи на транс. Человек странно воспринимает окружающий мир, может быть слишком напряжен или эмоционален. Он часто не в силах себя контролировать. Если примерять это состояние на трудоголизм, то такой зависимый либо сверхсосредоточен на каком-то важном проекте, либо расхлябан и несобран настолько, что не может сфокусироваться на элементарных вещах.

Часто, когда приводят в пример художников, музыкантов или гениальных ученых, говорят, что, несмотря на их великие полотна живописи или потрясающие открытия, в быту они вели себя, как дети – не могли сами себя обслуживать. И частенько при них была жена или служанка, которая присматривала за их базовыми нуждами: одевала, кормила, следила за здоровьем. Не будем далеко ходить – о рассеянности Альберта Эйнштейна ходят легенды. Чего только стоит история о том, как однажды он встретил знакомого и пригласил того на чай. А заодно и заговорщицки предупредил, что в гостях будет некто профессор Стимсон. Знакомый, изумленно вкинув брови, сказал, что ведь он и есть – тот самый профессор Стимсон. На что Альберт, нисколько не смутившись, ответил: «Тогда тем более приходите». Или другая байка: Эйнштейн как-то раз получил от некоего фонда чек на крупную сумму. И пользовался им, как закладкой. Вскоре он благополучно потерял книгу, в которой лежал чек. Надо ли говорить, что он так и остался не обналиченным?

Рассеянность – та цена, которую гений платил за потерю баланса.

В современной истории, я уверена, такие экземпляры тоже есть. Но тут возникает ряд других вопросов.

Готовы ли мы, обычные люди, ставить на карту всю свою жизнь ради работы?

Так ли эта работа ценна?

Стоит ли она того, чтобы поменять все разнообразие жизни на одну-единственную сферу деятельности? Пусть даже и любимую?

Мы с Вероникой выяснили, что она ради своего любимого дела готова выкладываться на 200 %. Чтобы…

– А вот чтобы что? – спросила я ее.

– Ну, чтобы клиенты были, – немного смущенно ответила она.

– А если на 180 % выложишься, то клиенты исчезнут?

– Нет, конечно, – улыбнулась она и, кажется, начала догадываться, куда я клоню.

– А если на 150–120 %?

– Да, тоже не критично, – улыбка Вероники стала еще шире.

– Хорошо. А тебе встречались в жизни люди, которые умудряются и работать в кайф, и отдыхать как следует?

– Нет, я таких не знаю. Все окружающие добивались целей только тяжелым трудом.

– Хорошо. А чисто теоретически такие люди могут существовать?

– Ну, если чисто теоретически, наверное. Какие-нибудь блогеры, – мечтательно протянула она, но тут же спохватилась. – Хотя вряд ли нам показывают всю подноготную их работы.

Мы еще немного поговорили. Повспоминали жизненные истории. Картинки и подсказки из игры то и дело подсвечивали Веронике простой факт, что пора бы ей отдохнуть. Даже от того, что любишь. Наш разговор тем временем зашел об ответственности и о том, кто в ее жизни – лицо, принимающее решение? Кто выносит вердикт, будет она работать по выходным или сделает себе трехдневную неделю? Кто решает, проведет она время в компании подружек или в удовольствие на работе? Кто выведет ее на улицу проветриться или оставит в помещении? В итоге Вероника задала самый верный в ее случае вопрос:

– Блин. Получается, я и есть этот главный надсмотрщик, который мне жить не дает?

<p>Откуда берется трудоголизм</p>

Психологи считают, что склонность к трудоголизму формируется в детстве. В те моменты, когда единственный способ для ребенка получить любовь – это заслужить ее и доказать родителям, что он быстрее, выше, сильнее, чем условный сын маминой подруги. Со временем эта установка настолько проникает в сознание человека, что ему начинает казаться, что если он что-то делает, то существует. А если нет – то и сам он перестает быть в этом мире как человеческий индивид. А потому останавливаться нельзя, это опасно. И он бежит и бежит до тех пор, пока физические возможности (вернее, уже невозможности) не останавливают этот бег.