«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

Сопоставив все эти сведения и версии, рискнем высказаться в пользу еще одной. Представляется, что опала Тетерина, возможно, была связана все же с делом Курбского и имела место в мае 1564 г. Что-то связывало князя и стрелецкого голову, и эта связь стала роковой для Тимофея. Похоже, правда, что отношения князя и нашего героя не были настолько близки, чтобы Тетерин лишился головы – видимо, сыск по делу о бегстве бывшего юрьевского наместника показал, что «вины» Тимофея не так велики, чтобы вынести в отношении его приговор: «Повинен смерти!» Осмелимся даже предположить, что на первых порах Иван полагал, что Тетерин был сообщником Курбского и помогал тому бежать. Однако затем, разобравшись, царь сменил гнев на милость и «за неполное служебное соответствие» приказал постричь оплошавшего стрелецкого голову (за которым к тому же водился грешок связей с кланом Адашевых) в монахи в дальнем монастыре, куда он и был отправлен под конвоем будущего опричника Г. Ловчикова. А вслед за Тимофеем с учреждением опричнины в казанскую ссылку отправились как неблагонадежные и его родственники.

Остается еще один вопрос – когда же Тетерин бежал в Литву: тогда же, в 1564 или 1565 г., как принято считать⁶¹², либо позже? Можно, конечно, попытаться связать ссылку Тетериных в Казань с бегством нашего героя – он «перелетел» на сторону старого недруга Ивана, а государь за это наказал его родственников. Можно также предположить, что для столь энергичного и деятельного служаки пострижение в монахи стало сильнейшим ударом. Слова лихого поэта-гусара Д. Давыдова о том, что «полусолдат тот, у кого есть печь с лежанкой, жена, полдюжины ребят, да щи, да чарка с запеканкой!», явно были не про Тимофея Тетерина! Про него другие: «Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, с вами век мне золотой!» Ведь он был еще не старый (а было ему тогда около тридцати или чуть больше лет), и что ожидало его теперь – прозябание и, по существу, медленная смерть вдали от боевых друзей, от «золотого века»? Могла ли бурная натура стрелецкого головы принять такую судьбу? Конечно же нет! И новоиспеченный инок Тихон решил рискнуть – пан или пропал, чем такая жизнь, лучше смерть, если его замысел не удастся. Верный слуга Тетерина, некто Поздячко, сумел связаться со старым товарищем и сослуживцем Тимофея, Андреем Кашкаровым, с которым наш герой бок о бок несколько лет служил «службу государеву цареву зимнюю и летнюю, полевую и береговую, и посылошную». Кашкаров, видимо начальствовавший над стрельцами в том же Юрьеве (или каком-либо другом ливонском городке), остался верен старой службе и сумел организовать побег Тимофея в Литву. Об этом свидетельствует сыскное дело «Ондрея Кашкарова да Тимохина человека Поздячка, что они Тимохиным побегом промышляли», хранившееся во все том же царском архиве⁶¹³.

Но эта лихо закрученная гипотеза основана на весьма шатком основании – на психологическом портрете человека, жившего четыре с гаком столетия назад. А если эта тонкая конструкция неверна – что тогда? А что, если попытаться ответить на вопрос о том, когда и почему бежал Тетерин в Литву, используя иной подход? Попробуем и посмотрим, что получится.

При сопоставлении событий конца 60-х – начала 70-х гг. невольно напрашивается предположение о взаимосвязи серии тайных посланий Сигизмунда II, адресованных видным московским боярам, отправленных в 1567 г. (Иван Грозный подозревал Курбского в том, что он был одним из инициаторов этой интриги); ряда неудач, что потерпели русские полки в том же году; пресловутого «земского заговора» того же года (по обвинению в участии в котором, по мнению Р.Г. Скрынникова, «всеродне» были казнены многочисленные Тетерины), дискуссия о котором не прекращается уже не десятилетие; переговоров Ивана Грозного о получении убежища в Англии; внушительной военной экспедиции, собранной Сигизмундом осенью все того же 1567 г. на русско-литовской границе, и внезапного отказа Ивана от вторжения в Ливонию тогда же. И тут же вспоминаются обвинения Ивана в адрес Сигизмунда, что тот полагается в войне не на ратное искусство, а на «украд и измену». И напрашивается вопрос – а не участвовал ли Тимофей Тетерин каким-либо образом во всех этих событиях? Не был ли он замешан в тайных интригах Сигизмунда, не переписывался ли он с кем-либо из родственников и сослуживцев и не контактировал ли, будучи посредником, с эмиссарами из-за кордона? Сегодня об этом трудно судить однозначно, но, учитывая, что среди беглецов Тетерин был далеко не самым знатным и высокопоставленным, но регулярно упоминается в документах того времени как один из виднейших изменников, такое предположение вовсе не выглядит таким уж необычным и невозможным в принципе.