«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

Эскалация конфликта разворачивалась постепенно, но неумолимо, шаг за шагом наращивая темпы. В 1551 г. истек срок очередного русско-ливонского перемирия, однако переговоры о подписании нового соглашения начались только в 1554 г. Они закончились тем, что перемирие было продлено на 15 лет при условии, что ливонцы не будут препятствовать транзитной торговле и проезду иностранных специалистов, приглашенных служить московскому государю, восстановят православные церкви, что были разрушены в ходе Реформации в ливонских городах, не будут заключать союз с Литвой и Польшей против России, и, last but not least, выплатят Москве немалую, «со всякие головы по гривне по немецкой», «юрьевской дани»⁵³⁷.

Между тем еще в 1552 г. король Польши великий князь Литовский Сигизмунд II обговорил со своим вассалом герцогом Пруссии Альбрехтом Гогенцоллерном (кстати, последним магистром Тевтонского ордена, в 1525 г. ловко приватизировавшим прусские владения Тевтонского ордена и присягнувшим на верность отцу Сигизмунда уже в качестве новоиспеченного прусского герцога) план захвата Ливонии, чтобы та не досталась московитам. И при первой же возможности Сигизмунд попытался реализовать этот план. Вмешавшись на стороне своего ставленника рижского архиепископа Вильгельма Бранденбургского во внутриливонскую так называемую «войну коадъюторов» 1556 г. (которая стала де-факто очередной, наряду с русско-шведской войной, фазой войны за Ливонское наследство), он навязал ордену Позвольский мир⁵³⁸.

Среди его статей были две в особенности задевавшие интересы Москвы – согласие ордена на союз с Польшей против Москвы и обязательство ордена содействовать Польше в недопуске в Россию иностранных специалистов. И здесь уже не так уж и важно, полагали ли в Москве факт заключения этого договора тем самым casus belli, что открыл путь к войне, или нет. Позвольские соглашения и открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела, проволочки ливонцев с выплатой той самой «юрьевской дани», усиливавшаяся внешнеторговая блокада Русского государства (это отдельная история, еще не нашедшая своего историописателя) – все это, да и не только это, делало войну неизбежной. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Ивана Грозного, стали переговоры, проходившие в Москве в декабре 1557 г. между ливонскими послами и представлявшими русскую сторону окольничим А.Ф. Адашевым и дьяком И.М. Висковатым.

Переговоры эти проходили в достаточно напряженной обстановке – Адашев и Висковатый настаивали на выполнении условий соглашения 1554 г., тогда как ливонцы всячески старались уменьшить размеры дани, которую они были готовы выплатить. Иван демонстративно поигрывал «мышцей бранной», и, надо полагать, вряд ли случайно англичанин, о котором мы писали выше, оказался на ежегодном смотре московской артиллерии и стрельцов. Правда, ливонские послы на самом смотре не присутствовали, но были осведомлены о нем. Как писал член посольства Т. Хернер, расставшись с Адашевым и Висковатым, он и другие члены посольства, возвращаясь на выделенное им московское подворье, обратили внимание, что «перед царским дворцом сидело на конях множество военачальников Г. Вел. Князя. Вслед за нами отправился в поле на коне Вел. Князь, сопровождаемый огромной толпой стрельцов; наш же пристав не позволил нам смотреть на Вел. Князя и его толпу, но понуждал (нас) ехать прямо на подворье. После сего через час времени Вел. Князь приказал открыть пальбу из больших и малых орудий, которая продолжалась целый день»⁵³⁹.

Гром пушек, которому незадачливые ливонские послы внимали на протяжении целого дня, вкупе с известиями о том, что на границе Ливонии собралось огромное московское войско (по словам Висковатого – не много и не мало, а целых 200 тысяч⁵⁴⁰), был более чем недвусмысленным намеком о тех печальных перспективах, которые ожидали в очень скором будущем скупых ливонцев, отказывавшихся платить по предъявленному счету. И выходит, что Тимофей Тетерин и его стрельцы стали, сами того не осознавая, частью большой дипломатической (и не только) игры.