«Центурионы» Ивана Грозного. Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в.

Задача, которая была поставлена царем перед воеводами, посланных наказать ливонцев за их «неисправленье» (опять-таки согласно показаниям пленных), была проста – «brennen, morden, rauben» (или, попросту говоря, жечь, убивать, грабить). Об этом же писал, к примеру, и ливонский хронист Б. Рюссов, автор «Ливонской хроники»: «Московит (то есть Иван Грозный. – В. П.) начал эту войну не с намерением покорить города, крепости или земли ливонцев; он хотел только доказать им, что он не шутит, и хотел заставить их сдержать обещание, и запретил также своему военному начальнику осаждать какую-либо крепость». Да и князь А.М. Курбский (кстати, здесь, в Ливонии, в январе 1558, в первый раз пересеклись пути Тимофея Тетерина и князя, и кто знает, не завязались ли здесь их отношения, не стал ли тогда молодой и честолюбивый стрелецкий голова «человеком» Курбского?) также прямо указывал на то, что он и его воины получили приказ «не градов и мест добывати, но землю их (ливонцев. – В. П.) воевати»⁵⁴⁶. И если к этому добавить сведения о составе и структуре московской рати, то на фоне всего этого несколько странно звучит мнение, высказанное А.И. Хорошкевич, которая писала, что «задуманный с огромным размахом, поход разбился о подводные камни внутриполитических разногласий, которые сопровождали Ливонскую войну на протяжении почти всего ее хода»⁵⁴⁷. Нет, речь шла именно о «продолжении политики иными средствами», о, говоря словами Б.Н. Флори, «военной демонстрации», «которая должна была принудить орден отказаться от своей политики саботажа»⁵⁴⁸. Отпуская свою рать «в зажитье» в богатые ливонские земли, царь рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев – дать своим небогатым и свирепым детям боярским, и тем более новым подданным, татарам, прекрасную возможность разжиться «животами» и пленниками, а непонятливым ливонцам наглядно продемонстрировать, что худой мир лучше доброй ссоры и что лучше заплатить требуемую с них сумму, чем терпеть разорение и опустошение. А в том, что царские ратники отнюдь не намерены церемониться с государевыми ворогами, могли убедиться псковичи еще в конце 1557 г., когда поход еще только-только начинался. Как писал псковский летописец, «князь Михайло (Глинский. – В. П.) людьми своими, едоучи дорогою, сильно грабил своих, и на рубежи люди его деревни Псковъские земли грабили и живот секли, да и дворы жгли христианьския»⁵⁴⁹. И если уж на своей земле царские «воинники» вели себя как во вражеской, то как бы они действовали «за рубежом», когда их никто и ничто не сдерживало? Справедливости ради отметим, что поведение немецких ландскнехтов в той же Ливонии было примерно таким же, как детей боярских и уж тем более татар на Псковщине⁵⁵⁰.

Но вернемся же обратно к описанию зимнего 1558 г. похода русских войск в Ливонию и той роли, какую в нем сыграл Тимофей Тетерин и его бойцы. Русско-татарский огненный смерч пронесся преимущественно по землям Дерптского епископства, краем задев владения собственно ордена и рижского архиепископа, и носил, по словам А.И. Филюшкина, «специфический характер», поскольку воины Ивана Грозного «не брали городов и замков (да и сложно было это сделать, не имея grosen geschutze, тяжелой артиллерии. – В. П.) но картинно осаждали их, жгли и грабили посады, разоряя округу». За время двухнедельного рейда, по словам историка, было сожжено и разграблено около 4 тысяч дворов, сел и мыз⁵⁵¹. Ливонские власти не смогли противопоставить русским ничего равнозначного. Тот же Курбский писал (а в походе он был первым воеводой Сторожевого полка), что за все время, пока они «воевали» «землю Ифлянскую», неприятель «нигдеже опрошася нам битвою»⁵⁵². В лучшем случае небольшие ливонские отряды, осмеливавшиеся покинуть свои замки и города, побивали отдельные мелкие русские и татарские «загоны», брали немногих пленных, и поспешно укрывались обратно за стенами и башнями, не решаясь вступать в бой с главными силами московской рати. Там же, где они пытались сделать это, их ожидал сокрушительный разгром, как это было под Дерптом или городком Фалькенау (русские называли его Муков)⁵⁵³.