Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

То, что миссис Стивенсон была злобной, несчастной замужней женщиной, которая отказывалась проглотить свое разочарование, может указать на нечто такое в ее характере, что было одновременно столь привлекательным и отвратительным в глазах национальной аудитории. Она не только нарушает традицию «хорошей жены», которая должна говорить тихим, мягким, успокаивающим и приятным голосом, но и усложняет положение слушателей, вовлекая их в ее собственные трудности. Как объясняет диктор «Саспенса» во вступительной части программы, «Простите, не тот номер» — история женщины, которая «подслушала разговор со смертью». Иными словами, миссис Стивенсон — слушательница. Она поглощена тайной, сюжетом убийства точно так же, как радиоаудитория настроена на триллер Си-би-эс. «Саспенс» миссис Стивенсон — во всех отношениях наш.

Однако то, что эта позиция является общей, не заставляет слушателя сочувствовать инвалиду в исполнении Мурхед. Сами высказывания Флетчер о миссис Стивенсон как об «одинокой» и «невротичной» женщине, чья беспомощность раскрывает «пустоту», в которую погрузилась ее жизнь, демонстрируют удивительно мало сострадания к главной героине[355]. Мир миссис Стивенсон не больше ее кровати, а ее крики о сочувствии («я человек нервный, меня нельзя беспокоить») вызывают жалость, но не сострадание. Как бы то ни было, близость к жертве делает нас некомфортно близкими к миссис Стивенсон и ее трансгрессивному голосу, и это, вероятно, усиливает отвращение слушателей к ней. Не-такое-уж-и-тайное желание слушателя «Простите, не тот номер» — чтобы главная героиня умерла и ее голос умолк. Миссис Стивенсон понимает это слишком поздно: «Я не разрешу им подслушивать. Я буду лежать тихо, и они подумают…» Но уже слишком поздно: незваный гость всего в нескольких шагах от нее.

Шионовская «точка крика» наступает только в конце пьесы, но мы с нетерпением ждем этой точки — момента, когда женский голос замолкнет. Пьеса вызывает тревожную амбивалентность. Нас раздражает голос миссис Стивенсон, но при этом мы не можем не признать страданий, причиняемых ей плохой технологией. В середине пьесы раздаются два загадочных телефонных звонка. Миссис Стивенсон поднимает трубку, с нетерпением ожидая услышать голос мужа, но на другом конце — тишина. «Алло. Алло. Черт, что творится с нашим телефоном?» Она набирает номер в системе, требуя разъяснений. «Станция, я не знаю, что творится с моим телефоном, он меня буквально сегодня сведет с ума. Никогда еще меня так скверно и неумело не обслуживали… Мой телефон звонит не переставая. Звонит и звонит каждые пять секунд, звонит, а когда я снимаю трубку, он молчит».

Миссис Стивенсон с нарастающим отчаянием пытается совладать с непокорной — если не сказать неисправной — коммуникационной сетью, но вместо того, чтобы связать ее с помощью извне, система лишь усугубляет ее изоляцию и беспомощность. Это извращенная технология, которая, как ни странно, стремится навредить миссис Стивенсон. Телефонная система непрозрачна и безответна, она не в состоянии обеспечить контакт, необходимый для передачи ее предупреждения. «Наша система автоматическая, — говорит оператор, — если кто-то пытается набрать ваш номер, мы не имеем возможности проверить, по какому каналу осуществляется вызов до тех пор, пока тот, кто вас вызывает, не обратится к обслуживающей его телефонистке». Тон ответа миссис Стивенсон — «Идиотизм! Тупость!.. (вешает трубку)», — может, и неуместен, но смысл передан верно. Хоть полицейский и признает, что «телефон — штука забавная», он отклоняет просьбу миссис Стивенсон о помощи (с благословения слушателя). Тем не менее она продолжает донимать полицию с поразительной настойчивостью. «Мы займемся этим, мэм», — говорит полицейский, что, конечно же, является ложью. Миссис Стивенсон бросает ему вызов: «Вы объявите по радио, да? Или вышлете охрану? Вы предупредите свои патрульные машины, чтобы они следили за всеми подозрительными районами вроде моего?»