Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Рассказчик: Я вышел из гостиницы в снег и пошел по Главной улице, мимо белых сглаженных пустырей, где столько всего прежде было. Эддершо-мебельщик, Велосипеды Карри, Одежда Донегола. Доктор Шолл, Лучшие костюмы у Симпсона, Аптека Смита, Склады Лесли, Обувь от Апсона, Принц Уэльский, Рыба Такера — разбомбленная, снегом придавленная, несуществующая улица. Мимо дыры в пространстве, засосавшей Москательные товары, по Замковой, мимо мнящихся, помнящихся витрин — Крауч-ювелир, Сукна, Бортон, Дэвид Эванс, кафе Кардома, Самые низкие цены, Банк Ллойда, — и ничего[392].

В манере, несвойственной поэту, любившему мифологизировать свое прошлое, в этом рассказе Томас историзирует свое возвращение на родину, заново переживая разрушения, причиненные немецкими бомбардировками центру Суонси. Каталог разрушенных лавок (рассказчик перечисляет тридцать уничтоженных магазинов) скорее риторический, чем документальный. Перечисление погибших торговцев (Эддершо, Карри, Лесли, Такер, Ходжес), озвученное Томасом-рассказчиком, становится все интенсивнее и достигает кульминации непосредственно перед цезурой, которая подчеркивает «ничего», последнее слово и эмоциональный пик списка.

Эта хроника разрушений накладывает отпечаток на в остальном игривый рассказ Томаса о его юности в Суонси. Где бы ни бродил рассказчик в поисках своего прошлого, его встречают следы разрушения: магазины, некогда «приземистые и тянущиеся ввысь», теперь «гладкие могилы». Кафе Кардома, где богема пила и беседовала о политике, искусстве и девушках, «сровняло со снегом», а голоса поэтов, художников и музыкантов «запорошило непрошеным летом снежных комьев и лет». Здание старой школы «разорен[о], и обуглены гулкие коридоры, где он [Томас-младший] ленился, носился, бесился, зевал громадными, свежими, новыми днями». Все, что осталось от школы на Маунт-плезант, — высеченные инициалы погибших, двенадцать имен, которые приветствует (во время торжественной переклички) неизвестный голос под аккомпанемент «погребального колокола»[393].

Вернувшегося домой Томаса встречают мертвые мальчики и разрушенные здания. Рассказчик так и не находит Томаса-младшего, лишь следы некогда любимого прошлого. Исчезли магазины, исчезли люди, в том числе и Томас-младший, о котором сторож в парке говорит (в заключительных словах передачи): «Умер… Умер… Умер… Умер… Умер… Умер». Остались только имена. «Путь обратно» — это каталог отсутствия, некролог об исчезнувших магазинах и мальчиках. Голоса угасли, их «запорошило непрошеным летом снежных комьев и лет»[394]. Все, что можно услышать — памятные звуки звона колоколов («школьный звонок», «погребальный колокол», «колокольчик в парке»).

Для радиопоэта, восхищавшегося своим мифопоэтическим искусством, «Путь обратно» необычен не только своей мрачностью, но и отказом смягчить всепроникающее чувство утраты, чего Томасу часто удавалось добиться благодаря характерному для поэта романтическому красноречию. Эта радиопьеса, как пишет Питер Льюис, в значительной степени является «реквиемом» по старому Суонси[395]. Томас стал радиохудожником, чья экспансивная по своей природе манера теперь противостояла руинам уродливой войны. Проверенная временем бардовская магия Томаса не могла спасти Суонси. Напротив, поэт лишился исторической родины. Антипоэтическая реальность бомбардировок люфтваффе создала в его воображении пустоту, столь же реальную, как и «дыра в пространстве», которой стал Суонси[396].

Как и подобает децентрированному субъекту модернизма, рассказчик отделяет себя от Томаса-младшего, на поиски которого отправился, даже отказываясь от желания вновь заговорить с ним, как он делал это в «Стихах в октябре» и «Папоротниковом холме» двумя годами ранее («И время позволяло мне цвести и умирать, / Как море петь, прикованному на галере») — как будто пустота, образный центр рассказа, поглотила этот звучный голос. Предметы ностальгии исчезли, остались только их имена, и едва ли сохранился голос, чтобы их произнести.

Послевоенный Суонси не был местом, где качающиеся лодки плавали «туда-сюда, как ломтики Луны», как он описывает город в другой радиопьесе[397]. На мгновение история стала преградой для лиризма Томаса, приостановив поток неудержимой речи. Возник критический разрыв между воображаемым прошлым и катастрофическим настоящим, и по этой причине «Путь обратно» — вполне модернистский текст, в котором утраченное настоящее опосредует исчезнувшее прошлое. Создается впечатление, что Томас оспаривает саму основу сериала Би-би-си «Путь обратно», подрывая идею ностальгии.